Дом встретил его тишиной. Квартира казалась нежилой, как гостиничный номер после отъезда последнего постояльца. Воздух был ровный, без запахов, будто стены и мебель отвыкли от человека. Он не разувался, прошёл через гостиную, включил телевизор – не из интереса, а просто чтобы загорелся свет.
Экран ожил мягким мерцанием. Цвета осветили потолок, отразились в стёклах шкафов и на полированном столе. Звук был отключён, но Аркадий смотрел внимательно – как смотрят на огонь в камине: ничего не слушая, всё чувствуя.
Шла прямая трансляция заседания парламента. Внизу – бегущая строка: «Второе чтение. Законопроект №1424/3». Камера медленно скользила по залу, выбирая лица и ракурсы. Всё выглядело мирно, даже торжественно – как парад в замедленной съёмке.
В центре – лицо Кручинина: довольное, расслабленное, с тенью самодовольства. Он кивал, поправлял микрофон, что—то говорил без звука и улыбался, как человек, который давно всё понял и теперь просто наблюдает, как остальные догоняют его по маршруту, который он же и начертал. Кто—то аплодировал, кто—то записывал, кто—то смотрел на него, как на спасителя, защитившего нацию от морального распада.
Аркадий взял планшет, открыл новостную ленту. Заголовков было много – одинаково восторженных. «Парламент проявил зрелость». «Сильное решение для сильной страны». «Равновесие восстановлено». Он пролистал вниз – в комментарии.
Первый – лаконичный: «Давно пора». Второй – с аватаркой флага: «Не согласен? Чемодан, вокзал – и куда—нибудь без нас». Третий – объёмнее: «Женщины забыли, что быть женщиной – это не право, а обязанность. Спасибо депутатам за напоминание».
Потом пошли мемы: девушка с чемоданом и подписью – «Отважно бежит от любви к Родине». Под ней – десятки лайков и комментариев: «Скатертью дорожка», «Остались лучшие».
Некоторые посты звучали почти как стихи: «Кто ропщет – тот враг. Кто молчит – уже брат. Кто аплодирует – наш». Один пользователь особенно гордился новым лозунгом: «Скоро женская гордость станет на вес золота – потому что её останется мало». Под этим – огоньки, флажки и скриншоты билетов в один конец.
Аркадий продолжал листать ленту неторопливо, как человек, читающий меню, хотя давно знает, что закажет. Комментарии сливались в единый поток: шутки, ехидные сравнения, театральные реплики, похожие скорее на корпоративные тосты, чем на реакции живых людей.
На экране тем временем показывали общий план зала. Один из депутатов с искренне взволнованным лицом поднимался к трибуне, держа в руках распечатку, в которой едва ли было что—то новое. Позади него всё так же маячило лицо Кручинина с той же полууголовной ухмылкой и взглядом человека, знающего финал пьесы, пока зрители ещё разворачивают конфеты в зрительном зале.
Аркадий сидел, не отводя глаз от экрана, но почти не следя за происходящим. Телевизор наполнял комнату ровным холодным светом, в котором предметы утратили привычную глубину и казались чужими, словно декорации новостной студии. Кресло под ним ощущалось жёстким, воздух – сухим, а голосов, даже мысленных, ему больше не хотелось слышать.
Он снова посмотрел в планшет, как в карту маршрута, на которой стерли все города, кроме одного – конечного. В этой ироничной, почти праздничной картине, где страна уверенно наслаждалась собственной правотой, Аркадий ощутил лёгкую тошноту. Она была вызвана не словами и даже не самим законом, а лёгкостью и радостью, с которой люди говорили о том, что ещё недавно казалось невозможным.
Комната постепенно наполнялась холодным светом. Экран медленно сменял лица депутатов. Комментарии продолжали падать, словно снег в ленте, безостановочно и равнодушно. И в этой самодовольной симфонии нового порядка Аркадий вдруг понял, что теряет не веру, а чувство реальности, которое прежде никогда его не подводило.
Глава 3
Аркадий Ладогин погрузился в кресло и равнодушно посмотрел телевизор, давно ставший бесполезной, но привычной частью интерьера. Экран мерцал тускло, словно старался не привлекать внимания. Ведущий вечерних новостей, примелькавшийся и утративший индивидуальность, размеренно перебирал повестку дня, наполненную мелкими событиями, которые волновали разве что их непосредственных участников.
На журнальном столике перед политиком лежала нетронутая пачка сигарет, рядом удобно примостилась старенькая пепельница из тяжёлого хрусталя. Он бросил курить несколько месяцев назад, но продолжал держать рядом эти предметы. Привычные вещи поддерживали иллюзию, будто жизнь течёт по заданному сценарию.