Аркадий глубоко вдохнул. Возмущение покинуло его, и осталась только тягучая пустота. Сознание растворялось в липкой атмосфере абсурда, ставшей не вторжением, а новой нормой.
Неожиданный звонок прозвучал нелепо на фоне происходящего. Вечер всегда был для него заповедником покоя. Аркадий открыл дверь. На пороге стояла Лада Сажаева – высокая эффектная блондинка, чьё присутствие всегда сопровождал привкус чего—то греховного. Дочь министра финансов давно была известна в Первопрестольске как негласная фаворитка Головы государства, его тайная забава и каприз. Правда, недавно Голова охладел к ней столь же резко, как когда—то приблизил, оставив Ладу перед неопределённостью и страхом.
Девушка изображала неловкость, но тут же, без приглашения, вошла внутрь, наполнив комнату ароматом тяжёлых духов.
– Аркадий Григорьевич, простите за поздний визит, – начала Лада с наигранной растерянностью, стягивая с плеч роскошное пальто и бросая его на спинку кресла, словно оно всегда здесь было.
Она привычно оглядела квартиру и доверительно спросила:
– У вас найдётся что—нибудь выпить? У меня такой день, что трезвой беседу не осилю.
Ладогин молча указал на мини—бар, следя за её движениями с тревогой и абсурдным ощущением одновременно. Лада налила виски и театрально вздохнула, словно актриса перед монологом.
– Аркадий Григорьевич, вы должны меня понять. Я пришла не от хорошей жизни, – она сделала паузу, позволяя осознать глубину отчаяния. – Голова посоветовал обратиться именно к вам. Вы знаете, скоро вступает этот ужасный закон… И мне совсем не хочется оказаться в чьём—то пользовании.
Она тяжело вздохнула и демонстративно отпила глоток, пытаясь скрыть дрожь в руке.
– Меня уже списали со счетов. Вы ведь знаете мою историю? – её глаза влажно блеснули. – Я была для него игрушкой, куклой. Пока была нова – была нужна. Теперь он устал и выставил меня, как старый шкаф. Вы единственный, кто может спасти меня и взять замуж. Прошу вас не отказать.
Аркадий ощутил, как абсурдность происходящего обрела физическую форму, сгущаясь вокруг липкой, насмешливой субстанцией. Лада сейчас выглядела идеально: настоящая трепетная жертва коварной политики, бедная девочка, жестоко брошенная судьбой и властным мужчиной.
– Лада, – осторожно начал он, стараясь скрыть раздражение, – это невозможно. Вы сами понимаете, что предлагаете? Мы практически незнакомы…
Она грустно улыбнулась, словно его слова были забавны и наивны, приблизилась и одним движением расстегнула платье, позволив ткани упасть к ногам. Перед Аркадием предстала соблазнительная фигура, будто сошедшая с обложки глянцевого журнала: вызывающая, манящая и совершенно неуместная сейчас.
– Давайте не будем притворяться, – прошептала Лада, осторожно касаясь его плеча. – У вас нет выбора, Аркадий Григорьевич, у меня тоже. Это просто формальность. Я не требую любви – просто сделайте то, что нужно.
Аркадий ощутил внезапный приступ паники и внутреннего сопротивления. С трудом отстранившись, он поднял платье с пола и сунул ей в руки:
– Оденьтесь немедленно. Это невозможно. Я уважаю ваше положение, понимаю, как трудно вам дался этот шаг, но я не тот, кто решает такие задачи. Вы заслуживаете другого – не вынужденного, не навязанного. Прошу вас, выход там. Я не вправе вам отказывать, но и помочь не могу. Ваш путь должен быть честным, а этот стал бы ошибкой.
Лада мгновенно изменилась: лицо её сбросило маску смирения, сменившись презрением и бесцеремонностью. Она резко натянула платье, почти оборвав пуговицы, шагнула к двери и грубо бросила напоследок:
– Ну смотри, старый сморчок, ты ещё об этом пожалеешь.
Хлопнув дверью с такой силой, что содрогнулись стены, она оставила после себя холодную тишину и театральный абсурд, доведённый до предела. Аркадий молча стоял посреди комнаты, чувствуя, будто невидимые режиссёры смеются над его жалкими попытками сохранить достоинство.
Опустившись в кресло, он устало посмотрел на погасший телевизор, недавно наполненный улыбками и оптимистичными лозунгами, и понял: абсурд давно перестал быть частью мира – он стал главным законом его существования.
С утра Первопрестольск охватила Новость. Она, словно сломанное радио, дребезжала в коридорах министерств, шелестела листами бумаг, проникала в лифты и тесные подсобки. В центре внимания оказался вчерашний закон, объявленный с помпезной нелепостью и вызывающей серьёзностью одновременно.
Чиновники встретили инициативу с азартом карточных игроков, которым внезапно достался козырь. Каждый мечтал сорвать свой куш, громко и нарочито убеждая остальных в справедливости собственных желаний.