Коридоры ведомств звенели от возбуждённых голосов и преувеличенно ярких эмоций. Николай Белозёров, мастер громких слов и циничных улыбок, сиял сегодня особенно вызывающе. Высокий и слегка полноватый, он расхаживал по коридорам, активно жестикулируя и не скрывая восторга.
– Господа, – громогласно заявлял он восхищённым коллегам, – это настоящий прорыв! Нам, можно сказать, выдали карт—бланш на спасение страны! Главное теперь – не упустить своего счастья! – Последнюю фразу Николай произносил, прижимая руку к сердцу и картинно закатывая глаза, вызывая общий смех и одобрительные хлопки.
Оживлённые разговоры перетекли в столовую, где воздух пропитался запахом жареной картошки, столовых котлет и чиновничьего энтузиазма. Столы превратились в импровизированные совещательные центры, где разыгрывались судьбы девушек и женщин, личная жизнь которых теперь принадлежала государству и чиновникам лично.
– А я возьму брюнеточку, – мечтательно сказал сотрудник Минкультуры, размешивая чай и глядя в потолок. – Всегда их любил.
– Брюнетки быстро надоедают, – возразил сосед, набивая рот макаронами. – Блондинки – это классика, всегда в цене.
С задних столов донеслось, что главное – возраст и здоровье, а цвет волос – дело десятое. Столовая взорвалась смехом и аплодисментами. Достоинства и недостатки избранниц обсуждали, словно выбирали бытовую технику.
К циничному карнавалу добавилась и другая тема, более тонкая и не менее популярная – вчерашний отказ Аркадия Ладогина Ладе Сажаевой. К середине дня об этом знали даже уборщицы и охранники. Слухи множились, обрастая совершенно абсурдными деталями.
Говорили, будто Ладогин попросил Ладу пройти IQ—тест, проверить совместимость по астрологическим параметрам и предоставить генеалогическое древо до пятого колена. Кто—то уверял, что он усадил её за кухонный стол, выдал анкету из сорока двух вопросов, а когда она задумалась над пунктом: «Считаете ли вы обязательным превосходство любви над выгодой?», просто вышел из квартиры, не закрыв дверь.
Ещё ходил слух, будто Аркадий заранее вызвал хор слепых казаков, которые при появлении Лады исполнили на латыни «Прощай, немытая Россия». После этого он поставил условие: если она проживёт три дня у него без макияжа, в халате и с ведром, то он подумает. Лада якобы ушла спустя сорок восемь минут, закутавшись в одеяло и шепча проклятия.
Среди молодых стажёров особой популярностью пользовалась версия, что Лада застала Аркадия у окна в фартуке и со сковородкой, на которой жарилась яичница в виде карты СФСР. Она сказала: «Я пришла по делу», а он повернулся и ответил: «А я по долгу». Затем надел ей на голову кастрюлю, лёг в холодильник и закрылся изнутри. Говорили, что Лада ушла в слезах, а Аркадий пролежал в холодильнике ещё два часа, поглаживая упаковку масла.
Теперь коллеги поглядывали на Аркадия кто с завистью, кто с сожалением, а кто с откровенным удивлением, словно перед ними прошёл человек, добровольно отказавшийся от выигрыша в миллион.
Белозёров перехватил Ладогина после обеда прямо в коридоре. Николай шагнул навстречу с широкой улыбкой, плохо сочетающейся с его снисходительным взглядом.
– Аркадий Григорьевич, ну и дурак же ты, братец, – произнёс он с деланным сожалением, разводя руками, словно подводя итоги несостоявшейся сделки. – Я бы за такой шанс, как Лада, на край света пошёл, а ты её так запросто выставил…
Белозёров выдержал паузу, тяжело вздохнув, будто Аркадий совершил непростительную ошибку. Ладогин молча смотрел на него, понимая, что любые слова лишние, чувствуя, как абсурд ситуации лишает его последних сил.
Николай, довольный эффектом, похлопал коллегу по плечу и направился дальше, громко рассуждая с кем—то о преимуществах нового закона и выгодах, которые намерен из него извлечь.
Аркадий остался посреди коридора, ощущая косые взгляды проходящих чиновников. Он понял, что абсурд давно стал нормой, ирония больше никого не удивляла – напротив, она казалась единственно возможным объяснением происходящего.
После работы город притих, окутанный вязкой дымкой осеннего вечера. Первопрестольск привычно сверкал огнями, и эта привычность раздражала Аркадия: улицы и здания делали вид, будто ничего особенного не случилось, словно жизнь не свернула внезапно на нелепый путь абсурда.
Ладогин вышел из ведомства и невольно ускорил шаг. Ему не хотелось задерживаться среди стен, наполненных дневным цинизмом и ехидными улыбками. Слухи, днём забавлявшие коллег и почти доведшие их до истерического смеха, теперь отдавались в сознании глухой болью, превращаясь в тяжёлую усталость.