В голове крутились бессмысленные фразы, обрывки мыслей и раздражающие отголоски дневных разговоров с коллегами, теперь воспринимаемых им как грубое и намеренное издевательство. Аркадий чувствовал себя единственным трезвым человеком на пьяном празднике, обречённым молча наблюдать за чужим сумасшествием.
Машина приближалась к центру, дома становились выше, фасады – строже, улицы – чище. Именно здесь, в аккуратном и дорогом районе Первопрестольска, жил Семён Ветров, человек с репутацией мудреца и циника, чей взгляд Аркадий считал последним пристанищем здравого смысла. Он понимал, что разговор будет тяжёлым, возможно болезненным, но другого выхода не было.
Ладогин глубоко вздохнул, поправил галстук и снова посмотрел за окно. Сверкающие окна высоток, вечерняя подсветка витрин, ровный шум автомобилей сливались в монотонный поток, уже неспособный его успокоить.
Автомобиль остановился на светофоре, и в салоне повисла тяжёлая тишина. Аркадий попытался мысленно повторить первую фразу, с которой хотел начать разговор, но вместо ясности вновь ощутил раздражение и усталость.
Внезапно ему показалось, что вся его жизнь до сегодняшнего дня была иллюзией, где он – актёр второго плана, играющий чужую роль. Теперь эта иллюзия рушилась, оставляя голый, тревожный, абсурдный мир, в котором нужно было заново учиться жить – без инструкций, без готовых реплик и права на ошибку.
Светофор переключился, машина плавно двинулась дальше, и внутреннее напряжение достигло пика. Встреча с Ветровым теперь была неизбежна, и именно от неё зависело, каким станет завтрашний день и все последующие. От неё зависело, сумеет ли он сохранить себя в новой реальности, или останется на обочине, расплачиваясь за собственное упрямство.
Машина свернула на тихую, ухоженную улицу, где жил Ветров. Аркадий глубоко вдохнул, пытаясь успокоить сердцебиение, чувствуя одновременно тревогу и странное ожидание. Он понимал, что точка невозврата пройдена, впереди – только разговор, который должен был изменить если не всё, то хотя бы что—то в его жизни.
Семён открыл дверь сразу, будто специально ждал его прихода. Он пристально взглянул на старого знакомого и без слов коротким жестом пригласил войти. Войдя, Аркадий почувствовал привычный запах квартиры наставника – смесь дорогого табака и старых книг. Здесь время будто остановилось: те же массивные шкафы, строгие шторы и старинные часы в углу, размеренно отмеряющие секунды тишины.
Окно гостиной выходило на главный проспект Первопрестольска. Вечер уже окончательно вступил в свои права, а улицы заливал тусклый свет фонарей. Внизу автомобили двигались размеренно, спокойно, словно город не замечал вчерашних потрясений.
Аркадий сел в привычное кресло напротив окна. Семён Николаевич разместился напротив, молча предоставляя гостю право начать разговор. В комнате повисла тишина, тяжёлая, но помогающая сосредоточиться. Ладогин попытался начать, но слова упрямо сбивались и путались, отказываясь формулироваться ясно.
Он снова глубоко вдохнул, собираясь с мыслями, и, наконец, заговорил, прямо глядя в глаза собеседнику:
– Семён Николаевич, вчерашний день перевернул всё. Я всю жизнь был уверен в чём—то твёрдом, нерушимом – в понятиях чести, долга, здравого смысла. Теперь всё стало таким хрупким и странным, что я не знаю, что с этим делать. Вы, конечно, знаете о законе. Его объявили официально и торжественно, и это было настолько дико, абсурдно, что я сначала отказывался верить в реальность. Я думал – шутка, ошибка, кошмарный сон.
Аркадий замолчал, перевёл дыхание и заметил, как дрожит его голос, выдавая внутреннее смятение, которое он тщетно пытался скрыть. Он продолжил чуть тише, но не менее эмоционально:
– Сегодня утром я шёл на работу, всё ещё надеясь на адекватную реакцию коллег. Но вместо возмущения или хотя бы сомнений увидел циничное ликование и нелепую радость, словно людям выдали долгожданные призы. В коридорах, столовой, даже у лифта обсуждали, как использовать новый закон в личных целях. Белозёров ходил по кабинетам, открыто смеялся и поздравлял всех с победой, будто вчера состоялся великий триумф, а не катастрофа общества.
Аркадий снова замолчал, закрыв глаза и пытаясь сдержать волну раздражения и бессилия, вызванную воспоминаниями. Затем, собравшись с силами, продолжил с ещё большим напряжением:
– А вечером ко мне заявилась Лада Сажаева. Вы знаете её – дочь министра, бывшая любовница самого Головы. Так вот, Голова посоветовал ей обратиться именно ко мне и предложить брак, чтобы избежать последствий закона. Представляете, Семён Николаевич? Ко мне! Она стояла в моей квартире и говорила так легко, словно выбирала новое платье, а не решала судьбу человека. Я, разумеется, отказал, выставил её за дверь. Не мог иначе – согласие стало бы полным унижением себя. Теперь я – объект насмешек, сплетен и диких слухов, которые распространяются по кабинетам, обрастая нелепыми деталями и домыслами.