Аркадий опять замолчал, глядя в окно на равнодушный город. В горле стоял комок, дыхание стало тяжёлым, а руки, сцепленные на коленях, слегка дрожали. Он понимал, что если остановится сейчас, то уже не сможет продолжить. С трудом он заговорил вновь – ровно, тихо и глубоко, словно выплёскивая наружу всю суть тревог и сомнений:
– Я не знаю, как теперь быть дальше. Всё будто сдвинулось. Ещё вчера мне казалось, что я понимаю этот мир, его правила, знаю, на что можно опереться. А теперь не уверен ни в чём. Всё, что я слышал и видел, не укладывается ни в какую систему координат. Не могу даже выразить, что именно пугает меня. Это не страх, а внутреннее недоумение. Кажется, реальность изменилась, а я остался прежним. Мне нужна ваша помощь, ваш совет. Один я с этим не справлюсь.
Аркадий замолчал окончательно, откинулся на спинку кресла и провёл рукой по лицу, словно стирая напряжение прошедшего дня. Он не ожидал, что выговорится настолько подробно, но слова сами вырвались наружу, распутав внутренний узел.
Семён Николаевич молчал. Не потому, что не знал, что сказать, а потому что уважал право ученика высказаться до конца. Лицо его было спокойным и сосредоточенным, но не холодным. В комнате повисла особая тишина, наполненная смыслом и ожиданием, как бывает после завершения шахматной партии, когда игроки не торопятся убирать фигуры.
Ладогин почувствовал лёгкое облегчение от того, что смог выговориться. Он взглянул на Ветрова не в ожидании ответа, а в надежде увидеть на его лице знакомое спокойствие. Семён чуть кивнул – не утвердительно, не ободряюще, просто подтверждая: да, всё услышано. Этого оказалось достаточно, чтобы напряжение постепенно начало отступать.
Ветров слушал внимательно, не перебивая, словно бухгалтер, считающий убытки. Когда политик замолчал, в комнате на мгновение стало настолько тихо, будто даже уличный шум затаился.
– Знаешь, Аркаша, – сказал Ветров, откинувшись в кресле с видом терапевта, выслушавшего притворяющегося больным пациента, – ты не первый, кого накрывает прозрение. Такие, как ты, появляются регулярно: раз в пару лет у кого—то вскипает совесть, как кастрюля на плите. Потом остывает. Некоторые доживают до пенсии, получают награды, ездят с лекциями, даже не подозревая, где находились последние тридцать лет. У тебя, видимо, гормональный всплеск – поздний, но яркий. Нервная система дала сбой. Бывает. Возраст, климат, телевизор без фильтров. В следующий раз не смотри вечерние новости на голодный желудок – это расшатывает психику. Или принимай валерьянку в каплях, наконец.
Затем Ветров вздохнул, встал, подошёл к окну и посмотрел вниз, на проспект.
– Ты хочешь понять, почему всё это происходит? Потому что можно, Аркаша. Потому что никто не против. У большинства шоры на глазах, а у умных – подписка о неразглашении. Ты что, до сих пор веришь, что где—то есть совет, где серьёзные люди обсуждают судьбу страны? Всё давно решено и расписано, как схема водопровода. Закон, брак, отчисления, распорядок сна – всё уже согласовано и распечатано. Нет никаких решений и дилемм, есть только процедура. Остальное – спектакль для публики.
Ты, Аркадий, не исключение. Ты не наблюдатель, не критик, не пророк. Ты – архивный образец, сборная модель чиновника: отформатирован, сертифицирован и встроен в систему, как винтик в китайском фене. Работаешь – греешь, не работаешь – под замену. Ты идеально вписался, без скрипа и сбоев. Даже волосы у тебя подстрижены по регламенту. А теперь вдруг сбой? Паника? Вопросы? На старости лет, когда пора готовиться к креслу в совете по морали и докладам о демографии?
Аркаша, это не просветление. Это поздняя попытка поиграть в самостоятельность. Но такие игры заканчиваются, когда выключают свет в коридоре. Ты помнишь, как это бывает? Так не забывай.
Он повернулся и усмехнулся:
– Сопротивляться? Кому, Аркадий? Министерству образцовой тупости? Комиссии по стратегическому ничегонеделанию? Ты объявляешь войну системе, на которой двадцать лет сидел, ел, спал и получал премии за стабильность? Ты видел свой пропуск? В трудовой книжке первая запись – «вписан в систему». Посмотри на себя: костюм по дресс—коду, ботинки по ГОСТу, выражение лица утверждено департаментом этики.
Ты собираешься воевать с инструкцией, с которой сам ежедневно сверяешься. Твоя биография укладывается в методичку для младшего советника. Когда ты в последний раз принимал решение самостоятельно, без бумажки? Сопротивляться… – Ветров снова усмехнулся. – Да ты без ведомства даже булочку в столовой не закажешь. Ты не Аркадий. Ты – карточка в системе. Переверни её и прочитай: «одобрен, утверждён, подлежит продлению».