И потом – сопротивляться в чём? Ты собрался печатать листовки на ведомственном ксероксе? Шить знамёна в обеденный перерыв в кабинете по личному составу? Посмотри на планшет: там нет кнопки «революция». Там есть только «обновить отчётность» и «переподтвердить лояльность». А ты говоришь – сопротивляться…
Аркадий молчал. Он смотрел на ковёр, будто надеясь найти ответ в его узоре.
– И ещё, – Ветров вернулся в кресло, отпил из бокала и поставил его с таким видом, будто завершил хирургическую операцию. – Ты чего, прости, на Ладу взвился? Тебе что, монашку с дипломом обещали? Это же классическая девка по назначению – красивая, упакованная, с досье в трёх папках и протоколами согласований. Она как командировочное питание – не всегда вкусно, но по квоте положено.
Это была проверка. Тебя вызвали в главный кабинет не через приёмную, а через спальню. У кого—то кнопка в портфеле, а тебе дали живого человека с грудью и связями. Да она сама по себе – государственный грант: бери и развивайся. А ты губы поджал, глаза опустил и «совесть не позволяет». Совесть? Где она была, когда ты три года подряд подписывал отчёты о нравственном улучшении населения? Ты что, целка алтайская?
Да я бы ей всю структуру ведомственного взаимодействия прописал, с графиком соблазнения, подписями ответственных и печатью с гербом. Она же идеальна: грудь – национальный проект, голос – протокол заседания, походка – решение Президиума. Это не женщина, Аркаша, это государственная инициатива в юбке. На ней можно было построить карьеру, утвердить бюджет, освоить федеральную программу и получить премию.
А ты упустил такую возможность, словно она каждый день стучится в дверь. Ты что, лекцию о достоинстве ей читал или с анкетой на совместимость вышел? Ты её выставил, будто к тебе миссионер с каталогом пришёл. Это был знак, указатель направления. Ты решил, что выше этого? Ты, подписавший соглашение с департаментом культуры об этическом воспитании детей до трёх лет. Кто ты теперь? Моральный навигатор? Эксперт по человечности?
Ты сейчас сидишь и выглядишь так, словно выиграл в лотерею квартиру и отказался, потому что не нравится цвет обоев. Очнись, Аркаша. Совестливых здесь не заказывают. Здесь требуют результат. А у тебя его нет. Ты – манифест пустоты, неподписанный документ. Никто, и зовут тебя никак. Поэтому не лезь в метафизику: подпиши, отправь и забудь. Всё как обычно.
Он искренне, с хрипотцой, рассмеялся.
Аркадий вздрогнул – такого ответа он не ожидал. Он молчал, чувствуя, как внутри что—то постепенно отпускает. Не боль, не обиду – просто отпускает. Будто то, что казалось надёжным и крепким, оказалось фанерой, грубо покрашенной под дерево.
– Ты правда думал, я тебе скажу: «Молодец, Аркадий! Спасай совесть»? – Ветров отхлебнул коньяк и усмехнулся. – Совесть, Аркаша, у нас как розетка в коридоре: все знают, где она, но никто не пользуется. А если и пользуются, то разве что электрошокер зарядить. Совесть здесь не чувство, а инструмент учёта. Кто первый занял, тот и прав. Кто первым табличку повесил – святой. Остальные идут в категорию «невостребованные принципы».
Ты ожидал аплодисментов? Ордена за моральное мужество? Конкурс «Чиновник с душой»? У нас таких не выпускают. Это всё равно что выпустить микроволновку с совестью: начнёт пищать при разогреве полуфабрикатов. А у нас всё – полуфабрикаты, поэтому и не пищим.
Так что нет, Аркадий. Не похвалю тебя, не скажу «стой до конца». Совесть в нашем случае – это диагноз. И, к счастью для системы, большинству его не ставят.
Он встал, открыл дверь и спокойно добавил:
– Возвращайся к себе, подумай. Только не переусердствуй: за лишние мысли можно и карьеру потерять, а у тебя она пока ничего. Счастливо.
Аркадий поднялся и направился к выходу. Не пожал руки, не сказал «спасибо» – просто вышел. В коридоре было душно, лифт двигался медленно. На каждом этаже – зеркало, и в каждом отражении он узнавал себя всё меньше.
Выйдя на улицу, Аркадий ощутил холодный воздух, пахнущий асфальтом, бензином и чужим спокойствием. Он шёл по проспекту, не глядя по сторонам. Всё вокруг было прежним: фонари, машины, лица. Но после этого разговора даже пыль на ботинках казалась другой.
Тревоги больше не было. Осталась только странная ясность – теперь он точно знал, что остался один.