Белозёров засмеялся, будто вспомнил хороший анекдот, и тут же подмигнул, приблизившись почти вплотную:
– Вечером заявлюсь к ней с букетом, напомню, как теперь жизнь устроена. Она ведь наверняка ещё нечипированная. Тут грех не воспользоваться ситуацией, Аркаша, сам понимаешь.
Ладогина охватило отвращение, и слова вырвались резко, почти непроизвольно:
– Николай, тебе самому—то не противно? Ты совсем ничего не чувствуешь?
Белозёров остановился, удивлённо подняв бровь, и на его лице проступило почти искреннее недоумение:
– Ты серьёзно? Да ладно тебе, Аркадий. Что за детский сад? Какие ещё чувства? Нам дали карт—бланш! Официально разрешили быть теми, кем мы всегда были, но тщательно скрывали под костюмами и галстуками. Это же свобода! Свобода брать что хочется, не оглядываясь, не опасаясь.
Он похлопал Аркадия по плечу, словно школьного приятеля, и, наклонившись ближе, доверительно прошептал:
– Вот увидишь, скоро все начнут жить по—новому. И тебе придётся выбирать: либо принять это и наслаждаться новой жизнью, либо остаться в стороне, стеная о морали и человечности. Только вот во второй вариант даже я не верю.
Белозёров громко, развязно рассмеялся, развернулся и пошёл по коридору, оставив Аркадия стоять одного посреди чужого, нового мира, который обнажил свою истинную сущность за одну ночь.
Он удалялся с самодовольством человека, внезапно почувствовавшего себя хозяином жизни. Его смех звучал неестественно звонко, отражаясь от холодных стен коридора. Аркадий слушал этот звук, чувствуя, как каждая нота резонирует с пустотой, поселившейся в груди.
Коридор наполнился удушливой атмосферой цинизма, словно кто—то распылил в воздухе тяжёлые, приторные духи. Сотрудники провожали Белозёрова любопытными взглядами, в которых теперь читалось едва заметное уважение – как к человеку, первым осознавшему преимущества новых обстоятельств.
Аркадий смотрел вслед коллеге с неприкрытым презрением. Внутри рос густой, липкий комок ненависти и отвращения – не к конкретному человеку, а ко всему, что воплощал Николай: к бесстыдству, с которым он воспринял перемены, к тому, как быстро и легко отбросил любые принципы, словно они всегда были ему чужды.
Ладогин медленно пошёл дальше, чувствуя, что каждый шаг даётся невероятным усилием, словно он идёт сквозь вязкий туман лжи и чужой, извращённой радости. Он не понимал, что могло произойти с людьми буквально за ночь. Как вчера можно было засыпать нормальным человеком, а сегодня проснуться зверем, жаждущим власти, плоти, чужой покорности и унижения? Что с ними случилось? Может, это всегда было в них, спрятано за масками цивилизованности, и понадобился лишь повод, чтобы обнажить нутро?
Аркадий остановился у широкого окна, выходящего во внутренний двор, и тупо смотрел на серое, скучное небо. Оно было таким же, будто ничего не случилось, будто мир не перевернулся вверх дном. Но он перевернулся – не где—то далеко, а здесь, за этими стенами, за соседними дверьми, в кабинетах, где ещё вчера обсуждали задачи и отчёты, а сегодня – тела, души, чипы и власть. Как это могло произойти так быстро и так буднично?
Он вспомнил город – очереди у пунктов чипизации, отчаяние, страх и унижение, ставшие настолько привычными, что люди смотрели на них без содрогания, даже с любопытством. Как это стало возможным? Почему никто не сопротивлялся, почему люди приняли эти правила, словно только и ждали возможности сбросить груз морали, чести и человечности?
Аркадий вспомнил утреннюю сцену у ЗАГСа: униженную толпой девушку, чиновника с циничной улыбкой, будто продающего товар, и прохожих, которые равнодушно снимали на телефоны чужую боль и позор. Никто не пытался вмешаться, не испытывал отвращения или стыда. В их глазах было только любопытство и даже удовольствие от того, что кто—то оказался слабее и уязвимее.
Это пугало сильнее всего: он видел такое в обычных людях, с которыми ещё вчера можно было посмеяться и выпить чашку кофе, а сегодня они смотрели на происходящее как на развлечение, спектакль, в котором уже не были просто зрителями – они стали участниками.
Что с ними случилось за одну ночь? Что заставило их потерять границы дозволенного, отказаться от морали, человечности и простой жалости? Почему Белозёров легко и с готовностью принял новые правила, словно давно их ждал? Почему другие не остановили его, не осудили, а наоборот, смотрели с интересом и завистью?
Аркадий с ужасом понял, что изменения назревали давно, зрели глубоко под слоем приличий и условностей. Люди ждали повода отбросить маски, разрешения быть такими, какими хотели всегда. Просто вчера они боялись закона, общества, мнения других, а сегодня бояться стало нечего – им дали свободу. Свободу делать то, что всегда хотелось, брать желаемое, не считаясь ни с кем и ни с чем.