Толпа, замершая в тишине, взорвалась аплодисментами, свистом и выкриками. Аркадий понял, что этот мир окончательно сошёл с ума. Люди больше не видели границ: они их стёрли, отбросили за ненадобностью.
Стоя здесь и глядя на этот кошмар, Аркадий ясно осознавал, что пропасть между человеком и зверем исчезла, и остаться человеком теперь почти невозможно.
Он оставил площадь за спиной, но выкрики, смех и аплодисменты преследовали его, пытаясь проникнуть в сознание навсегда. Улицы Первопрестольска стали ловушкой, опутавшей город и не дававшей вырваться. Прохожие казались тенями, бесшумно и безразлично скользящими мимо, предпочитая не замечать происходящее.
На углу он остановился, заметив резкое движение в соседнем переулке. Несколько мужчин грубо заталкивали молодых девушек в тёмный фургон без опознавательных знаков. Короткие вскрики тонули в грубом хохоте похитителей.
Один из мужчин захлопнул дверцу и громко, наслаждаясь безнаказанностью, произнёс:
– Расслабьтесь, девчонки! Теперь это не преступление, а гражданский долг.
Его циничный голос резал слух, а последовавший смех наполнил воздух ядовитым облаком жестокости.
Аркадий оглянулся на прохожих. Их лица застыли в равнодушии, глаза смотрели в сторону, будто улицы стали пространством, где страх победил совесть. Аркадий подошёл к стоявшим неподалёку полицейским, указав на переулок и требуя вмешаться. Те равнодушно пожали плечами и отвернулись, продолжая пустой разговор о личном.
– Там похищают девушек! Вы обязаны это остановить! – голос Аркадия дрожал от отчаяния.
Полицейский медленно и без интереса посмотрел на него, презрительно улыбнувшись:
– Успокойтесь, гражданин. Теперь это не похищение, а государственная программа. Мы не можем вмешиваться.
Аркадий отшатнулся, чувствуя, как гнев и беспомощность смешиваются внутри в невыносимое отчаяние. Он ясно осознал, что город стал западнёй, где больше нет защиты, где закон заменили грубая сила и жестокость, оправданные новой нормой.
Он пошёл дальше по улицам, всё больше напоминавшим декорации сюрреалистичного спектакля. Женщин хватали прямо на остановках, у магазинов и кафе, тащили силой в автомобили, а прохожие ускоряли шаг, опускали глаза и делали вид, что их это не касается.
Вернувшись домой, Ладогин почувствовал полную опустошённость, будто из него вынули последние остатки сил. Он рухнул на диван, не снимая верхней одежды, и механически включил телевизор. Экран мигнул, и диктор вечерних новостей с вымученной улыбкой сообщил о полной и успешной реализации новой социальной политики.
На экране мелькали кадры: счастливые женщины у пунктов чипизации, улыбающиеся чиновники, одобрительные комментарии прохожих. Этот спектакль был отвратителен именно своей нарочитой нормальностью и оттого казался невыносимым.
Политик смотрел на экран и чувствовал, как внутри поднимается мучительное осознание собственной вины. Он был частью системы, винтиком жестокой машины, запущенной властью, и теперь она безжалостно перемалывала всё живое.
Мысли путались, но постепенно проявлялась одна, беспощадная в своей ясности: он не может и не имеет права оставаться в стороне. Бессилие постепенно сменялось тяжёлым чувством ответственности за то, что когда—то он не возразил, не остановил, не выступил против этой реальности.
Аркадий осознал, что больше нельзя прятаться от правды, нельзя оправдывать свою слабость. Внутри него рождалась непривычная, но сильная и отчаянная решимость бороться, несмотря на опасность, страх и кажущуюся безнадёжность.
Он лёг на кровать, чувствуя тяжёлую усталость, но сознание оставалось ясным: назад пути нет. Ладогин не знал, что именно нужно делать, но точно понимал, что будет идти до конца.
Закрыв глаза, он попытался уснуть, но сон не приходил. Вместо этого в сознании проносились сцены сегодняшнего дня: доски позора, униженные женщины, циничные улыбки коллег и жестокие лица похитителей. Сердце билось тяжело и гулко, с каждым ударом укрепляя его решимость сопротивляться, не прятаться и не отступать.
С этой ясной и твёрдой мыслью он, наконец, погрузился в беспокойный сон, понимая, что его жизнь навсегда разделилась на «до» и «после». И прежнее «до» уже никогда не вернётся. Аркадию предстоял новый путь – трудный и страшный, но единственно возможный, если он хочет остаться человеком.
Глава 5
Воздух в студии был густым от искусственного света и напряжения, повисшего тонким шлейфом духов после ухода красивой женщины. Заключительные слова Алины Красниковой прозвучали ясно и отчётливо, словно высеченные в мраморе. Она с хирургической точностью расставила акценты в своей речи, обозначая не просто новости, а новую эпоху. Закон, о котором сегодня так много говорилось, провозглашался единственно верным, почти священным. Её голос звенел уверенностью, вызывая у слушателей едва ли не фанатичную веру.