«Гитара, барабаны, духовая труба… Где они нашли их в такое-то время?»
Солист группы, с улыбкой до ушей, поёт, слегка пританцовывая.
«Красиво… Не Пророк Санбой, конечно, но тоже очень недурно…»
Мужчина, будто попал на другую планету. Улицы чистые. Воздух свежий. На газонах высажены цветы. Происходящее, никак не вписывается в ту картину мира, к которой он привык за пережитые годы.
Вдруг, перед Мишей возникает собака. Большая, чёрная как смола. Она бросает короткий взгляд на мужчину, после чего, видимо, не посчитав его достаточно интересным, продолжает бежать по своим делам.
«Что?! Собак снова начали пускать в город? После того, что было?!»
При этом, люди, замечая пса, почему-то не разбегаются в панике, как это было раньше, а продолжают заниматься своими делами. Между тем, он вспоминает, что баннер «Собакам вход воспрещён!» на входе в город, так же куда-то пропал…
А вот то, что Миша всегда старался обходить стороной. Церковь…
«Будто и не изменилась вовсе.»
— Кажется, раньше я вас в здешних краях не видел, — говорит лысый старик, косивший траву на церковной лужайке.
На вид около семидесяти, при этом довольно высокий и крепкий для своих лет.
— Я жил здесь когда-то, — отвечает Миша.
— Да? Давно? — спрашивает старик, подходя к забору.
— Двадцать пять лет назад, — мужчина смотрит по сторонам. — Город изменился. Я его… не таким запомнил…
— Да… Двадцать пять лет назад, для города были не лучшие времена… Вас как звать?
— Миша, — он протягивает руку между досок забора.
— Илья, — отвечает старик, пожимая её.
Позднее…
— ... в тот день, они убили почти всех, кто был в церкви. Меня тоже пытались. Ранили в ногу и плечо. Но добивать не стали. Меня, вместе с остальными выжившими, бросили в одну из клеток в полицейском участке. Угнетаемые ненадолго стали угнетателями.
Миша слушает рассказ Ильи, сидя за столом в церкви, с кружкой горячего чая в руках. Двадцать пять лет мужчина жил в паре сотен километров от родного города, знать не зная, что, на следующий день, после того, как он его покинул, началось восстание гнилых. Восстание, косвенным виновником которого являлся.
— Но, всего через полгода, гнилые начали умирать один за другим. К следующему лету, в живых остался только сгнивший король. Обезумев, он заперся на чердаке церкви, стреляя по любому, кто к ней приблизится. Вскоре, пришёл и его конец. Незадолго до этого, нас освободили. К счастью, в городе оставалось много людей, считавших вероучение внуков священной лозы полнейшей чушью и, не совавшихся в церковь, что, в конечном итоге, и спасло им жизнь. Меня, несмотря на все проступки, выбрали старостой. С тех пор мы и пытаемся восстановить город. Вернуть жизнь в прежнее русло.
— Как вижу, у вас получается.
— Да. Ха-ха. Кажется… В начале было не просто. Я был так зол… На брата, на отца, на его убийцу. Много времени ушло, на то, чтобы их простить и жить дальше.
— Но вы простили?
— Да… простил… Как бы небыли ужасны их поступки… и мои… Они привели нас туда, где мы есть сейчас. И это отлично. Жители помнят, через что нам пришлось пройти и осознают ответственность за прошлое и будущее. Мы все заняты общим делом. Недавно, вот, наконец-то, наладили сельское хозяйство и торговлю. Торговлю не в прямом смысле. Деньги сейчас ничего не стоят. Пришлось вернуться к бартеру. Хотя, мне кажется, так даже лучше. Планируем наладить связь с другими городами. Надежду на то, что на большой земле о нас вспомнят, я давно потерял. Все мы потеряли… Поэтому прекрасно понимаем – у нас есть только мы.
— Да… По поводу большой земли… Мне тоже, много чего нужно вам рассказать…
Сцена 2
День.
Старик, хромая идёт по лесу. Позади него, держа пожилого мужчину на прицеле, шагает Коля. Он спрашивает:
— Так, куда мы идём?
— Скоро узнаешь. Потерпи. Тут недалеко.
— Надеюсь. Разобраться бы уже со всем поскорее…
— Согласен…
Какое-то время конвоир и конвоируемый идут в тишине, ненавязчиво нарушаемой лишь хрустом засохших листьев под ногами, да пением птиц. Коля с любопытством разглядывает зелёные кроны деревьев, удивляясь тому на сколько эта картина контрастирует с безжизненными брёвнами, воткнутыми в радиоактивную землю близ убежища номер двадцать семь.
— И как же ты дошёл до жизни такой? — задаёт он вопрос, не отвлекаясь от созерцания, — Почему стал отшельником?
— Тебе правда интересно или просто в тишине идти не хочешь?