Но такое срабатывает только с теми, кто ментальным возрастом помладше, чем преподаватель в Юэй.
– Ты это сделаешь, если я скажу, что хочу?
Суо понимает слишком запоздало: в разговорах с Айзавой нужно быть как можно осторожнее с любыми, даже самыми безобидными, словами.
Хотя бы потому, что он профессиональный герой.
Каждого, кто сделал когда-то выбор в пользу этой профессии, смерть вполне способна забрать сегодня, завтра или даже вчера: для подобных сомнительного рода ребячеств априори времени не существует.
Нико может смеяться сколько угодно.
Но в конце концов ответ у неё будет один, неизменный.
– Сделаю.
И пускай первооткрыватель волшебного зверя – «общественной морали» – крутит в гробу свои испепелённые временем кости сколько душе угодно.
xii. Lights – Magnetic Field.
Кажется, что от шутливого предложения до действительного поступка проходит, как минимум, несколько часов.
На деле же минует не больше одного. Просто время тянется густой, просахаренной вдоль и поперёк, патокой – нестерпимо долго и почти нудно.
Суо не видит, что там творится за плотно зашторенными окнами, но хорошо слышит в дребезжащей тишине, как погода снаружи продолжает изгаляться проливным дождём, воющим ураганом и тяжестью угольно-чёрных, почти грозовых туч.
Она на мгновение замирает с пустым, совершенно инертным взглядом, направленным на тёмную, тяжёлую драпировку гардин, и сумбурно вздыхает, прикладывая руки к голове и слегка ероша пальцами тёплые после горячего душа, потемневшие от влаги локоны: ноющими пульсациями боль мечется от затылка к вискам и обратно, делая шум дождя за пределами дома совершенно невыносимым.
Нико на самом деле не любит такие тучные, смурые дни, которым в году отводится целый сезон. Противно всё время чувствовать влагу, которой пропитан воздух, и слышать стук капель по земле.
– Высуши волосы, прежде чем спать ложиться, – хмуро напоминает Айзава откуда-то из-за компьютерного монитора, монотонно бренча по кнопкам клавиатуры и периодически разбавляя этот стук клацаньем мыши.
– Мне и так нравится, – Нико бесшумно скользит к рабочему столу и любопытно заглядывает мужчине через плечо. – Не волнуйтесь, здесь тепло, так что я точно не заболею.
Суо прячет улыбку за длинными рукавами мужской кофты, которую Шота временно позволил взять в пользование, и тянет носом тёплый воздух, жмурясь почти блаженно. Пахнет одежда по-особенному приятно: чем-то уникальным для неё, привыкшей теряться в многообразии ароматов мужских одеколонов, но не способной разобраться даже в том, какой парфюм ей нравится больше – естественный запах чистого мужского тела или же стирального порошка, отдающего чем-то бодряще-освежающим.
– Как знаешь. И ещё – если ты закончила нюхать чужие вещи – можешь уже идти спать, – обозначая то ли свою излишнюю проницательность, то ли наличие глаз на затылке, говорит герой. – Кровать сама найдёшь.
– Отдыхать без вас? – Нико спрашивает, сопровождая слова весьма выразительным, притворно-наивным наклоном головы, буквально слёту находя в собственном вопросе иронический, пошловатый подтекст. – Не пойду, – и сразу же напрочь о нём забывая. – Будем вместе бодрствовать, если так сильно не желаете спать.
Едва ли Айзава не может догадаться о том, что она собирается заразительно зевать рядом с ним и притворяться уставшей донельзя, лишь бы заставить его подремать лишний час или два. Суо выжидающе наблюдает за тем, как уставший, почти безжизненный взгляд медленно скользит в нижний правый угол монитора, где часы показывают начало полуночи, и затем скрывается за плотно зажмуренными веками.
На дурную с недосыпа голову много не сделаешь – особенно, когда глаз не смыкается двое суток подряд. Нико знает об этом так же хорошо, как и славящийся рациональным мышлением Шота. Поэтому для неё почти не удивительно, что спустя непродолжительное время тяжких раздумий и колебаний, мужчина грузно поднимается с кресла, тем самым молчаливо обозначая безоговорочную победу девушки.
Которая уже давно сонливо клонит голову к плечу и лишь силится быть бодрой, сознанием уходя куда-то в полудрёму, кося полусонный взгляд на подушку.
– Смелостью тебя природа не обделила, Суо, – Айзава тяжело шаркает ногами по полу, послушно следуя за Нико, и при этом взаправду удивительно-отчётливо осознавая неподдельную нужду в отдыхе, на котором так настаивает девушка. – Или ты…
– … Или я просто идиотка, – с чувством заканчивает она.
– Я этого не говорил, – тут же открещивается мужчина.
Его правоту Суо не оспаривает. Вряд ли это даже с какой-то натяжкой можно назвать нормальным: предлагать своему учителю спать вместе.
Но Нико уже давным-давно не заботится о таких мелочах: «нормально» – понятие настолько растяжимое, что может, наверное, достигать длины экватора. И её – Нико – определение ограничивается теми же рамками, что и выражение «меня всё устраивает», не цепляясь за социум вокруг.
Да и неизвестно ещё, кому из них больше нужно всё это.
– В последний раз я лежала вот так – с кем-то – лишь в тот день, когда мама забрала меня к себе, – Суо издаёт короткий, ностальгический смешок. – Мой шрам болел так сильно, что я плакала даже во сне.
Пригретым на груди бездомным животным, она ютится в чужих объятиях, будто в чьих-то родных – близких совсем. И убаюкивающим шёпотом рассказывает всякую мелочную чепуху о своей жизни после ухода из дома, аккуратно огибая болезненные воспоминания и оставляя их нетронутыми.
Уютное чувство топится на тёплых искрах из ощущения полной безопасности и спокойствия, разливаясь размеренными волнами по всему телу.
Нико почти не думает ни о чём, лишаясь остатков адекватности и засыпая с умиротворённой улыбкой.
Ей сквозь сон остатками здравомыслия кажется, что так она бы хотела проводить как можно больше времени – в такой бесшумной, безмятежной обстановке.
Именно с этим человеком.
И пусть нахер идут все блюстители закона с их «высокими моральными принципами».
========== VI. Марионетка кукловода. ==========
xiii. ZAYN feat. Sia – Dusk Till Dawn.
Боль никогда не бывает глухой и односторонней, и не бьёт в одном направлении.
Она может мигать переломанными контактами в лампочках стробоскопов снаружи. И способна въедливо и густо стелиться ядовитым туманом или же плотной рябью тянуться по безмятежной озёрной глади внутри. Хуже всего, когда она беспорядочным запалом, беспощадной и беспрерывной дробью выстреливает и там, и там.
Единственный её предел ограничивается теми рамками, за пределами которых вообще ничего нет – ни горести и страданий, ни даже любви или счастья.
Последняя черта боли, за которой уже больше ничего не стои́т и не должно стоять – это смерть.
Хотя и эти мысли похожи на лишь относительные догадки. В конце концов, кто она – Нико – такая, чтобы знать наверняка? В последнее время с переменной постоянностью Суо ловит саму себя на том, что проверять на собственном опыте и знать, обитает ли хоть какое-то чувство после того, как в одночасье меркнут все разом, она не желает. Возможно и правильно оно – зачем задумываться о пустоте гниющего тела и парящей бессмертной душе, если есть ещё что-то там, за накопленной годами одиночества пустотой и заскорузлой коркой из бессмысленных самовнушений?
Если есть только оно – маленькое, для кого-то незначительное и неважное. Совсем не подходящее её чокнутому, сумасшедшему нраву.
Но в глазах – светлых, искрящихся проворными всполохами озорства – оно определённо стоит того, чтобы держаться до последнего.
Нико с искренней, тщательно оберегаемой надеждой думает, что после всего пережитого ей позволено немного чего-то совсем неинтересного и далеко не амбициозного.
Того, что со снисходительной усмешкой называют «по-человечески простым».