Нико вскакивает с места за долю секунды. Стягивает с вешалки куртку, в спешке впрыгивает в кроссовки, хватает ключи и на всех парах мчится через весь город туда, где толпа журналистов митингует за право получить интервью от руководства школы и преподавателей, которые позволили этому несчастью произойти.
От бега лёгкие колет так сильно, что когда Суо рысью запрыгивает в первое попавшееся такси, опережая какого-то мужчину, её грудь кажется до отказа набитой свинцом.
– В Юэй, – едва дыша, выговаривает она, хватаясь за футболку и сжимая её, будто бы желая выдавить из себя эту тяжесть и боль. – Быстро!
Ей плевать, если эта пробежка скостила ей срок жизни ещё на год или два.
Нико давным-давно смирилась с тем, что её цикл завершится раньше, чем она успеет воплотить в жизнь своё первое и последнее желание.
Сейчас у неё есть одна-единственная забота.
И это вовсе не её собственная жизнь.
========== XIII. Несвободное падение. ==========
xxiv. Into the black – Chromatics.
Если в голове кавардак, то всё вокруг начинает раздражать.
Это не вина окружения, погодных условий или социума – это просто закономерность, которая преследует любого нормального человека, независимо от его статуса и положения в обществе, воспитания, цвета кожи или любой другой херни, придуманной для того, чтобы ужесточить и осложнить (а рекордному большинству «скрасить») скучные будни человечества.
У Айзавы трясутся руки.
От злости, от переживаний или от банального страха – не понимает даже он сам, предпочитая не забивать мысли ещё и этим саморазрушительным дерьмом, когда черепная коробка и без того напоминает кладовку барахольщика и клептомана, до отказа заполненную хламом. В безмолвии и пустоте это его упадническое, донельзя заёбанное состояние обостряется. Становится заметно, как ничто другое.
В лобби госпиталя тихо, будто в морге. Длинные тоннели коридоров, пропитанные белым светом и специфическим запахом медицины, кажутся раздражительно-бесконечными из-за отсутствия людей в них.
Это нервирует его даже больше, чем обстоятельства, при которых он тут оказался.
За сгорбленной, будто от всех мирских тягот, спиной Шоты двадцать палат. Двадцать палат с травмированными детьми, которые пострадали по неосмотрительности взрослых. Минус один пропавший без вести. Пятнадцатилетний сопляк с раздутым до размеров галактики самомнением. Лишь подросток со вспыльчивым темпераментом, который пока что не заслужил ничего из того, через что проходит сейчас.
Айзава трёт ладонями бледное лицо и глубоко дышит.
У него хроническая усталость, двадцать шесть раненых детей и один похищенный самодур, а ещё взбаламученное общество, жаждущее ответов и действий со стороны школьного руководства, и сходящие с ума от горя и переживаний родители, которые пока что не в состоянии бросаться громкими обвинениями, но вскоре придут в себя и потребуют объяснений.
Остальные учителя обсуждают их плачевное положение и варианты выхода из ситуации на экстренном собрании. Его не пустили. Влада тоже. Оно и понятно – именно они обязаны держать ответ перед людьми. Именно они «не досмотрели». Как бы директор ни старался прикрыть всё засахаренным слоем «заботы», истинный смысл Шота понимает правильно: «хорошенько подумай, над тем, что скажешь прессе». Разумеется, забота об учениках – это их первостепенная задача. И тем не менее они смотрят на ситуацию реально – без подоплёки безупречности и благородства – если никто не защитит имидж Юэй, то журналисты камня на камне не оставят от академии, пусть и выпустившей бесчисленное количество героев.
Шота знает, что должен быть к этому готов один из первых: его отношения со сми самые напряжённые.
Но дурные перспективы маячат у всех перед носом и бездействие давит на нервную систему ещё хуже, чем бессилие – на фоне этого сбоя Шота понятия не имеет, что должен делать со всем этим потоком, который до сих пор безжалостно хлещет ему по черепной коробке.
Успокоиться никак не выходит. Мысли в голову лезут такие, что страшно вообще глаза закрывать.
– Шёл бы ты домой, – Влад мимоходом кладёт тяжёлую руку на его плечо и Айзава едва справляется со своим внутренним порывом скинуть её. Ему, если честно, в хуй не впилась эта товарищеская поддержка. По крайней мере сейчас – когда нужно наедине с собой переварить всё произошедшее и вернуть самообладанию прежнюю рациональность. Без наличия каких-либо свидетелей в радиусе пяти метров. – Серьёзно, вали отдыхать. Завтра будет хуже.
Шота смотрит на коллегу исподлобья – ну, спасибо, блять – и ломает губы в кривой усмешке. Кровавый говорит правду, и они оба это знают. Айзава сквозь пепел в глазах признаёт: ему и впрямь не помешает поехать туда, где можно наедине с собой вдоволь насладиться самоистязаниями и самобичеваниями, а не просиживать штаны в лобби клиники, где с наступлением нового рабочего дня каждый второй проходимец станет предлагать выпить успокоительного «за доброе здравие» или даже лучше – пройти сеанс у мозгоправа.
Тошнотворно-белые коридоры заканчиваются огромным приёмным холлом и стеклянными двухстворчатыми дверьми, за которыми их обоих ждёт свобода. От удушливой вони стерильной чистоты и проспиртованных лекарств; От тоскливой, мрачной атмосферы летальности и безысходности; От самой смерти, кажется. Оставлять больницу позади себя сродни тому, чтобы покинуть морг – не вперёд ногами и то хорошо.
– Здесь запрещено курить, – они едва успевают покинуть здание, как Влад строго, исконно по-учительски хмурит брови и его мощное, широкое тело разворачивается куда-то в сторону.
– Здесь даже пациенты дымят, – Айзаву коротит в ту же секунду, что он слышит этот хриплый, пропитанный насмешкой ко всему миру, голос за тучной фигурой Кровавого Короля. У него по телу рассыпаются мелкие искры и лопаются крохотные узелки нервных окончаний. – Сенсей.
Какого хера? – Шота давится словами. Их попросту не хватает, чтобы составить те выражения, какими можно доступно разъяснить весь тот спектр эмоций, который встряхивает его нервную систему и переворачивает её вверх дном, треморной трясучкой выламывая кости в руках. Какого хера, Нико?
– Вы пациентка? – настороженно интересуется Влад. – Или ждёте кого-то?
– Мужа с войны, – коротко бренчит её полный издевательского веселья голос спустя один долгий выдох сигаретного дыма в пустоту. – Но в будущем я, возможно, действительно ещё и местная пациентка, – туманно отзывается Суо и Айзаве хочется её хорошенько встряхнуть. Или заткнуть рот. В зависимости от того, какую чепуху она станет молотить дальше. Но Нико идёт дальше его догадок – она не говорит больше, чем на то есть необходимость – просто слегка отходит в сторону и приветливо машет рукой, как будто не было между ними трёхдневной передышки и расставания, длинной в одно злодейское нападение. – Верно, Шота-сан?
У него не находится воздуха в лёгких, чтобы ответить.
У неё красные и опухшие от слёз глаза с полумесяцами синевы усталости и недосыпа под ними. Дрожат пальцы и губы. И сигарета, с которой тонкий пепельный скелет никак не сорвётся вниз, вот-вот выпадет. Спутанные, нечёсанные волосы, разметавшиеся по плечам и груди. Распахнутая настежь куртка до колен, под которой только футболка – его футболка – и кроссовки с развязанными шнурками. А ещё содранные в кровь коленки и улыбка – горькая такая. Совсем затравленная.
– Нико, – с трудом её имя выхаркивается из пересохшего горла.
Она кивает. Отталкивается от стены и проходит мимо, слегка пошатываясь от измождения и прихрамывая от боли. Молча. Будто не находит слов, чтобы спросить, и сама не хочет давать никаких вразумительных ответов, которые бы помогли Айзаве хоть немного понять её внутреннюю разруху, настолько сильно отразившуюся на наружности.
Это её состояние начинает его беспокоить.