Нет… возможно ли, что Нико уже делала это прежде, а сейчас всё повторялось вновь? Ведь Шота испытывает то самое – стойкое и въедливое – ощущение дежавю, вибрирующее под кожей, аккурат между лёгкими. И неистово бесится от того, что ничего не может с ним сделать.
Влад ничего не спрашивает. Не успевает. Айзава скрывается из виду следом за Суо, оставляя Кровавого Короля позади – в неведении и растерянности. Впечатления и мысли коллеги заботят Шоту в самую последнюю очередь, потому что перед его глазами стоит медленно исчезающая в ночных сумерках спина Нико. Ощущение дежавю теперь вытесняет другое – более сильное чувство: будто стоит ему, Айзаве, отвести взгляд от её сокрытой тенью фигуры, и больше Суо в его жизни не появится.
Осознание ледяной иглой врезается в затылок и осыпается сухой крошкой мороза за шиворот.
Он боится.
До скрежета зубовного напуган мыслями о том, что может её упустить.
xxv. carina round - for everything a reason.
В доме тихо. Пахнет чистотой, но пустой какой-то. Как бывает в необитаемом месте, куда приходя убираться раз в неделю, но не живут постоянно. Айзава прислушивается и даже принюхивается: прошло всего три дня – каких-то семьдесят два часа – однако из квартиры выветрились все следы присутствия в ней Нико. Запах, вещи, даже само ощущение.
Но она здесь. Рядом с ним стоит, будто в качестве подтверждения этого, крепко сжимая в своих заледеневших пальцах его руку. Снимает кроссовки и босиком встаёт на холодный пол, неприятно ёжась от колющих ощущений, волной прокатившихся по её стопам.
Шота внимательно наблюдает за тем, как она мнётся с одной ноги на другую, очевидно ожидая, что и он разуется следом. Ему хочется спросить, чего она так вцепилась в его руку, будто уже потеряла. Но молчит.
Он, если честно, так заебался, что уже нет сил даже на самые простые чувства. На недоумение или раздражение, к примеру. Есть только смирение и какая-то тупая радость от того, что они оба наконец-то дома.
– Мы поговорим обо всём этом завтра, – почти безучастно шепчет Нико, улыбаясь теперь уже вяло, но гораздо спокойнее, нежели там – у больницы. Она плавно тянет его за собой в спальню, чтобы дать и ему, и себе время на отдых. На какое-никакое, но восстановление.
Постель холодная и сухая – заправленная идеально, без единой складочки. Скрупулёзно, прямо как в отеле. Этот единственный заскок Суо выдаёт всю болезненность и навязчивость её стресса с потрохами.
Айзава, если честно, ненавидит то, что это он заставил её довести себя до такого состояния.
– Я даже рада, – Нико пальцами проводит между локонами на манер расчёски, и сплетает их в косу. У неё голос странно хрипит на выдохах и вдохах, будто она больна бронхитом, и Шота лениво думает о том, что лично сломает и выбросит каждую сигарету из всех тех пачек, что Суо прячет «в заначку». Он придвигается ближе к стене, позволяя Нико пригреться у себя под боком и тихо изливать душу. Потому что ей это нужно… Потому что это непременно подведёт их отношения к чему-нибудь. – Никогда не понимала, чувства тех людей, которым сообщают, что их близкие попали в больницу. Всё это волнение, ужас, тяжесть в груди… и даже то, как их лица могут становиться такими серыми. У меня не было ничего из этого. До сегодняшнего дня.
Одновременно понимать и не понимать её – Шота отвык. Ему казалось, что всё пришло в норму с тех пор, как они стали жить вместе.
Казалось… Достаточно наивное определение для сварливого тридцатилетнего мужика.
Что он может ей сказать? Извиниться? Но она не требует. Она ведь знает всё «от» и «до». В противном случае – не осознавай она всех возможных рисков – он бы просто не выбрал её. Но Нико всегда была умнее: не в плане школьной программы, но во всём том, что относилось к жизни и тем реалиям, которые преподносились, как «житейская мудрость».
– Семью я хотела, – чистосердечно сознаётся Суо. – Ещё, наверное, со времён приюта. Мне нужно было быть с кем-то, потому что поодиночке не выживают. Только не здесь.
У Айзавы приступ: он забывает, как правильно дышать. Сердце каменной глыбой колотится в грудь и падает на костные доли сведённых вместе лопаток, а оледеневший желудок примерзает к позвоночнику. Даже суставы сводит.
Всё было так просто, и он это знал. Может быть, не так явно, но эта мысль постоянно сидела внутри него, отодвигаемая на заданий план, как самая нежеланная. Не могло и не может быть иначе – у неё ведь никогда не было настоящей семьи. Что может быть желаннее того, что постоянно окружает человека и одновременно ни коим образом не касается его? Того, что он видит постоянно, но не имеет возможности ощутить сам?
– Ты хочешь этого? – сухость к херам разрывает глотку и такое ощущение, что Айзава вот-вот подавится лоскутами собственного горла и захлебнётся кровью из него же. Конечно же она хочет – на кой чёрт эти отсталые вопросы?
Но он не готов.
Он, мать её, просто не способен дать ей это. Семью. Полноценную, в смысле.
– Нет. Даже если бы ты встал на одно колено и надел на мой палец кольцо. Я бы выкинула его и сбежала.
Все невысказанные аргументы и объяснения обрываются вместе с её ответом. Коротким, полным ясности и странной, горчащей лёгкости.
– Я не собираюсь просить у тебя семью, чтобы потом её оставить.
Айзава хочет закрыть себе уши и не слушать дальше. Ему кажется, что остаток фразы он знает.
А он и знает.
Стоит лишь взглянуть на лицо Нико. На её полные кротости и смирения глаза. На снисходительную улыбку. Даже на легкий, доверительный наклон головы ближе к его плечу. И всё встаёт на свои места.
«Что плохого в том, чтобы сделать одиноких или уставших людей чуточку счастливее?»
«Тяжеловато быть застенчивым и постоянно зажиматься, когда на повестке дня 24/7 стоит вопрос выживания…»
«А знаете, теперь оно болит… Болит так сильно, что хочется сдохнуть».
«… в будущем я, возможно, действительно ещё и местная пациентка».
– Шесть лет. Может, больше. Одно знаю точно – тридцать мне не исполнится. Никогда.
========== XIV. Гордость ходячего мертвеца. ==========
xxvi. nothing but thieves - neon brother.
– Воспаление лёгких, – Нико отмеряет горячий кофейный кипяток большими, размеренными глотками, умудряясь пить и каким-то образом не сжигать до красных, пузырящихся волдырей свой острый язык. Айзава смотрит на неё сквозь пустоту и старается внутри себя выжечь раскалённым добела железом на корке черепа этот момент. Эту её паршивую, донельзя выбешивающую, – умеренно-спокойную – улыбку человека, смирившегося со всем грядущим.
Да какого же чёрта ты так относишься к себе?
У Шоты конфуз. Казус. Нонсенс и диссонанс. Суо в его глазах ни разу не похожа на ту, кого в будущем ждут стены хосписа. Она не прикована к постели, не сгибается пополам от приступов кровавых кашлей, не дышит задушено и рвано, будто в горле комок слизи и крови не даёт сглотнуть или даже воздух пропустить через себя.
Тем не менее, она бы никогда не посмела соврать о таком. Только не ему.
– Как давно? – он спрашивает, разрывая густую, плотную тишину своим до неузнаваемости блёклым голосом. Мысленно выталкивая за дверь всю поклажу побочных вопросов и предположений, которые непрерывно хлещут ему в голову и до смачного хруста выворачивают нервы.
– Давно, – коротко жмёт плечами она, фривольно забрасывая ноги на бёдра Айзавы. Так обыденно и буднично, словно в её душе и впрямь больше нет диких ураганных ветров, но царит сплошной штиль. Ненормально. Неправильно… Скверно в конце концов. – Заболела лет в девять – приютские вытолкали на улицу полуголую в мороз и продержали там, пока брат с друзьями не вернулся. Денег на лечение не было – да и откуда они у сироты? – я чудом в живых осталась. Как понимаешь, последствия не заставили себя ждать, – даже голос не дрожит. Её это уже почти не трогает. Нико всю жизнь испытывали – у неё теперь достаточно толстая, нарощенная годами проверок на прочность шкура, которую Суо может использовать как доспехи – не причиняя себе боль, и не позволяя причинять её другим. – Окончательный приговор вынесли где-то через год: это я хорошо помню – лёгочный фиброз и бесплодие. Брата это уничтожило. Он решил, что если бы не выбрался в тот день со своими приятелями за дозой, то со мной бы этого не произошло… И начал колоться ещё больше.