Нико откровенно наслаждается праведным ужасом и отчаянием в глазах бывшего друга её брата, когда он ошалело пялится на неё.
Нихера ты меня не спас, кусок говна.
Долг у тебя перед братом, кредит или ипотека – ничего не исправить и не компенсировать. Живи с этим или же сломайся и сдохни.
А мне плевать. Плевать.
Нико бросает слова, как кидают в костёр, политый бензином, подожжённый кусок макулатуры – её собственный анамнез – и поворачивается к вспыхнувшей в одно мгновение куче мусора спиной.
Айзава медленно смыкает веки: в то время, как её спина кажется тугой струной от гордости и превосходства, его тянется тетивой лука – напряжённой от тревоги и почти страха.
В голову ему долбится эта проклятая шестёрка. Дьявольская, ненавистная и страшная.
Он в уме подсчитывает:
Шесть лет.
Две с лишним тысячи дней.
Пятьдесят тысяч часов.
И понимает – мало. Ничтожно, невообразимо, невыносимо.
xxx.
О смерти можно много рассуждать. Много, долго и нудно. Описывать её витиеватыми фразами, мудрыми выражениями и цепляющими словами. Придумывать, додумывать и передумывать, что находится там – за гранью. И всё брать из собственной головы, потому что никому не дано смотаться в отпуск на недельку-другую в загробный мир/междумирье/рай-ад (или что там ещё человеческая фантазия может сотворить с тем, чего ей никогда при жизни не понять) и затем чистосердечно выложить всю правду о том, на каком днище, рано или поздно, доведётся побывать каждому живому существу.
Нико верит в реинкарнацию – Айзава уверен в этом чуть больше, чем абсолютно.
По крайней мере, какой-то своей частью она уж точно хочет в неё верить. Он понимает это по редким проблескам задумчивых фраз о том, что было бы неплохо, если бы на заходе в новый «сёркл оф лайф» Великий и Ужасный руководитель Небесного Купола выплатил неустойку и моральную компенсацию за говнистый плей-лист предыдущего существования Суо Нико. В идеале – наградил новым телом домашней кошки и заботливыми руками богатых хозяев.
– Ты будешь кормиться за чужой счёт и срать в ухоженный, благоухающий лоток, который предполагаемая «высшая ступень эволюции» будет вычищать ежедневно вместо тебя, – почти мечтательно выдыхает девушка. – А всё почему? Потому что у тебя лапки…
Пиздатая логика на самом деле.
– … И никакая мразь из Лиги Злодеев не станет отравлять тебе жизнь, пытаясь подстелить под одного из своих чёртовых гибридов… как их там? Ному?.. – голос – жёстче, лицо – равнодушнее.
Нико вспоминает своих напуганных, изувеченных сестрёнок из бара и не может сдержать дрожи отвращения. Их заставляли раздвигать ноги перед мерзкими выродками губительных смесей из чистого интереса считай. Экспериментируя, пробуя что-то опытным путём и просто наслаждаясь порочным, блевотным извращением. Содомией.
– С этим покончено, – сухо утверждает Айзава. К этому короткому объяснению нечего больше добавить.
Потому что «покончено» без его помощи.
Потому что он был занят. Вечно где-то в другом. Не здесь. Вечно оттягивая, растягивая и дробя время, которого не было.
И потому что он даже теперь не способен пообещать ей, что подобного не повторится потом – через месяц, год или два. Нет и не было никогда у него права разбрасываться такими роскошными клятвами. Даже сухого, самого последнего по нужде «прости» не выходит.
Прости за то, что ничего не сделал.
Мне жаль, что был с другими и занят другим.
Я извиняюсь перед тобой за то, что преуменьшал важность всего этого.
– Так до тупого просто, если честно, – Нико хочется открыто заржать. Закатиться гомерическим хохотом до боли: крутящей – в животе, и иссушающей – в лёгких. Если бы не было так паршиво. От чего только – не понятно.
Как же, всё-таки, никчёмна эта победа, когда не чувствуешь её вкуса. Когда вообще ничего не чувствуешь.
xxxi. Avicii - Feeling Good
Шестёрка, всего за мгновение превращается в четвёрку.
Одной фразой и письменным подтверждением, прикреплённым к результатам осмотра, перечёркивается всё, к чему Айзава готовил самого себя на протяжении нескольких дней перед плановым осмотром, на который он тащит Нико в добровольно-принудительном порядке.
Чрезмерное курение, отсутствие лечения, неправильные физические нагрузки и даже стресс (не особо влиятельный, но тоже добавляющий в копилку смерти пару лишних монет) – всё это срезает Суо два года, оставляя её организму ещё меньший срок.
Это простая математика для младшеклассников – шесть минус два равно четырём.
Врач удивляется – как Нико вообще умудрилась дожить до восемнадцати? – Айзава не видит в этом ничего, чем можно было бы восхититься.
– Значит, мне и пересадка уже не поможет, – находит в себе силы уточнить девушка. Хотя Айзава сомневается в том, что она делает это через силу или страх – смерть её не пугает.
– Мне очень жаль, Суо-сан.
Шота молча встаёт и выходит из кабинета. Он не умеет в красивые слова и жесты. Его лёгкие вот-вот лопнут от боли и нехватки кислорода.
Нико смиренно улыбается и следует за ним. Она не может в истеричные рыдания и причитания. Её лёгкие – странно – больше ни капли не болят.
Это хаос. Безумие. Настоящий коллапс.
И у них нет возможности желания обратить всё в лучшую сторону.
xxxii.
Городские улицы по ночам по-прежнему мрачные и воняют человеческими пороками. Полнятся страшным гулом и изредка рушатся от вычурных, показушных злодеев, которые брошены настоящими преступниками для отвлечения внимания. Не будь так, то откуда в геройском мире могли бы взяться мафия, торговля органами и наркота?
Айзава больше не осматривается по сторонам – у него есть чётко определённый маршрут, протоптанный не раз и не два. Да и смысла не имеет: разве может в этом маленьком законно-преступном квартале что-нибудь поменяться?
Обойти вонючий круглосуточный ресторанчик тайской кухни, где повара не знают ни слова на тайском. Миновать стриптиз-клуб «Вишенка». И, наконец, спуститься в подвал по отремонтированной лестнице между косплей-баром «Карнавал» и непонятной закусочной, где и названия-то не вспомнить, кроме часов работы «с девяти до двух».
Бар Камелия начинает работу ровно в десять часов вечера и ни минутой раньше.
Дверь открывается от плавного нажатия на изящную позолоченную ручку и лёгкого толчка. В лицо несёт перегаром, сигаретами и духами – всё в пропорциях один к одному, дешёвое:дорогое. Кокетливо смеющиеся, полуголые девушки приветствуют его уважительными наклонами украшенных дорогими заколками голов и заискивающими фразами. Айзава хмуро кивает им всем в ответ и плетётся к барной стойке.
– Добро пожаловать. Вам кофе или чего покрепче? – бармен спрашивает, отвернувшись лицом к открытым полкам с алкоголем и сливая в шейкер несколько напитков. – Сенсей.
Нико тянет винные губы в отточенной годами улыбке.
– Кофе, – Шота внутренне расслабляется – всё по-прежнему. – Лекарства?.. Ты бледная.
– Приняты чётко по расписанию, – она салютует, отчитываясь. – Мало спала.
Кажется, что всё становится лучше и лучше. Налаживается.
Айзава единожды говорит Суо: «Ты мне отдала свою жизнь. Своё время. Ты это сказала, помнишь? А теперь заткнись и пей лекарства, пока в глотку не затолкал. И дай мне сюда сигареты».
И она начинает лечиться. Не высказав ни единого слова протеста вручает не начатую упаковку, с сожалением провожая взглядом смятую пачку в урну.
В идеале уже видно, как течение её болезни начинает идти в правильном направлении – на спад. Цвет лица становится живым, порезы на коже затягиваются быстрее, заживают сбитые костяшки и пропадает отдышка.
– Чувствую себя прекрасно. Ваш кофе.
xxxiii.
В реальности жизнь Нико брызжет густым, горячим фонтаном на лицо и одежду Айзавы, извергаясь вместе с её булькающим кашлем.