Поэтому пошёл прадед на работу и топором себе руку тюкнул. Несильно, но с перевязкой месяц потом ходил и ещё пару месяцев после от предложений играть на свадьбах отказывался, будто пальцы не гнутся, а потом сходил в клуб, вбил гвоздь прямо в штукатурку под портрет Мусоргского и на гвоздь этот свой баян повесил.
Прадед потом без вести пропал, когда Белоруссию от фрица освобождали. В пехоте служил, старшиной был.
Он, задумчиво и медленно выпустил дымное колечко, которое тут же подхватил и развеял ветер.
– Историю эту я от деда знаю. Он всё думал, а если бы прадед с баяном остался, то мог бы попасть бы в какую-нибудь фронтовую артистическую бригаду к тому же Утёсову. Как бы тогда его жизнь сложилась? Ведь он ошибался и не смогли звёзды загасить искорки: после того, как прошёл первый ажиотаж вокруг радио, снова стали гармонистов звать, потому что никакое радио не передаст живой и настоящей энергии и эмоций. И ставили на радио хотя и очень хорошие, но одни и те же песни и крутили их по расписанию, а душа-то ведь праздника безо всякого расписания просит, в редких, но метких случаях и за полночь музыки требует.
До сих пор прадеда вспоминают, композитором зовут, потому что его музыка вела куда-то ввысь, к звёздам над головой, а не то, что у пришедших после него оболтусов, у которых тальянки только выли и трын-травой пропасть от этого хотелось. Легендарной личностью на их фоне прадед стал. Может, на таких гармонистах деревня-то русская и держалась? Может, будь в каждой деревне такой человек, то и не пропала бы она?
Сушист снова закурил:
– Меня вот тоже подвели сигареты. Ну, то есть не то, что сигареты… Короче, я когда не курил, то в школе разрядником был, а образование у меня высшее, поэтому после второй чеченской я карьеру сделал влёт – в двадцать четыре уже капитан! Но мой двадцать пятый год совсем чёрным выдался. Сначала мне на соревнованиях ключицу сломали и связку в колене порвали – чуть не полгода на костылях, я от безделья и закурил. На даче по галкам и воронам из двустволки стрелял, не зная, куда себя деть.
Когда на работу вернулся, то в первую же неделю мне на задержании нож в левый бок вогнали – опять в лазарет… По службе меня многие обскакали, из первой обоймы я выпал, майорские погоны всё дальше и дальше… Короче, запил я, причём пить-то мне здоровье позволяло – месяцами не просыхал. Потом по глупости подставился… Как видишь, теперь я повар на вахте и путь в органы мне заказан.
Сейчас вот думаю, а вдруг это из-за сигарет тоже всё? Прадеду ведь тоже двадцать шесть было, когда мимо него Утёсов звездой Полынью пронёсся. Я ведь даже предполагаю…
Вдруг из полуоткрытой двери столовой молодой, но резковатый женский голос прокричал:
– Максим, тебе заказ вышел! Ролл «Канада» и удон с курицей!
Повар упруго затянулся, с сожалением выбросил докуренную едва ли до середины сигарету, протянул широкую руку:
– Ладно, пока, земляк! Заходи чур чего! Рад знакомству!
– Я тоже!
Уходя от здания, повернутого передом не в ту сторону, Сергей решил, что с завтрашнего дня бросит курить. А то мало ли что. Но зажигалку положил в рюкзак, на самое дно. На память.
Глава VIII
12.11.201… года. Дорохово, Московская область.
Сергей проснулся в семь сорок пять – ровно в то время, когда он, совершенно не выспавшийся, обычно приходил на работу, но теперь, в его единственный выходной, голова была поразительно ясной, как будто получила ровно ту дозу сна, которая ей и требовалась – ни больше, до ватной вялости и мягкотелой апатичности, но и не меньше, когда каждое действие даётся только после преодоления внутреннего протеста, разгона нутряной манифестации и подавления душевного несанкционированного митинга самыми решительными методами.
Но свежей и бодрой была только голова, а управляемое этой головой тело изнывало от усталости. Это тело могло, но совершенно не желало шевельнуть ни единым своим органом или субъектом и, чтобы просто перевернуться на другой бок, исполнительной власти на местах пришлось затратить немало сил, внушительных ресурсов и убедительных аргументов. Но когда весь измождённый организм Сергея перевернулся своими надзорными органами к окну, то приуныла и бодрая голова – день был асфальтово-серым, промозглым, обещал дождь, сырость и слякоть. Грязной охрой сквозь расходящуюся мгу смотрелись деревья.