На скамеечке под расписанием сидел нервный худощавый мужчина немного старше Сергея. Мужчина озирался по сторонам, вглядывался куда-то в парк, будто надеялся, что его встретят, но, никого не дождавшись, он встал и пошёл в другую, противоположную вокзалу сторону, прямо через железнодорожные пути. Сергею показалось, что у него в волосах седина.
Предчувствуя свидание с самой историей, с вечным, предвкушая только самое хорошее, Сергей спустился с платформы и за спиной услышал звонкое журчание. Он оглянулся и увидел ту самую приветливую молодую женщину, которая недавно стояла перед ним в тамбуре. Теперь со спущенными трусиками и джинсами она сидела на корточках под лестницей и взирала на Сергея с возмущённым изумлением, готовым перейти в полный благородного негодования иступлённый вопль, будто тот посмел ворваться в её будуар. Её глаза уже округлились, губы обрели жёсткость и решительность, как у статуи Родины-матери. Сергей чертыхнулся, плюнул, резко развернулся и, свернув с дорожки, не оглядываясь пошёл через парк строго по диагонали, оставляя в покое возмущённую наcедку.
Внутри Сергея всё бушевало. Вроде бы чего такого – ну справляет нужду барышня под платформой, что с того? Будь это не Бородино, а место с другим именем, то ничего, кроме стыда за вполне здорового и не пьяного человека, почему-то не желающего идти в расположенный на станции туалет, не было бы. Но здесь это воспринималось как надругательство над святыней. Только какой святыней? Рядом ведь ни постаментов, ни могил, ни памятников – один перрон железнодорожный. Так даже не над перроном надругательство происходит, а под ним. Или воспринять это как осквернение аккуратного парка? Так ведь тогда не осквернение, пожалуй, а удобрение. Конечно, тут могли бы проходить другие люди – например, дети, которым на такое смотреть не стоило. Но кроме Сергея и молодой женщины людей вокруг не было. Её этот перформанс не смущал, Сергея тоже сам по себе вид полуодетой девушки не шокировал. Поэтому чего себя накручивать зря? Тем более теперь, проходя мимо магазина с названием «Коопмаг»? Если бы не перспектива проторчать на обоссанной платформе полтора часа до ближайшей электрички назад, Сергей и не пошёл бы по Бородинской улице, которая должна вести к Полю. Но пути назад не было, поэтому пришлось идти вперёд.
Никак не укладывалось в голове, что идёшь по Бородинской улице к Бородинскому полю. Серьёзно, когда идёшь мимо этих невнятно-типовых двухэтажных домов, кирпичных остановок, бессовестных сараев, то кажется что всему внутреннему трепету и восторженности ты обязан только самому себе и кроме как внутри тебя их нигде и нет. А стихи Лермонтова или «Война и Мир» Толстого всё равно, что «Старшая Эдда» или ирландские легенды – дела давно минувших дней, преданья старины глубокой, сказки.
Дорога сквозь отпевающую свою последнюю осень лесопосадку удивляла подозрительно ровным дорожным покрытием. Видимо, дорожники постыдились воровать и сделали работу на совесть, потому что фонари получились какими-то прямо помпезными, только почему-то стоят они от дороги далеко. Неужели получается осветить дорогу с такого расстояния? Может, в проект ошибка закралась? Стоп! Да ведь это не фонари вовсе, а обелиски!
Порыв ветра обдал Сергея каким-то томным запахом нездешней свежести, в которой было всё: и улыбка пылающих сосновых дров, и прохлада бездонного голубого озера, и берущая за душу проникновенность первой весенней радуги. Придорожные обелиски как будто стали ярче, весомее и чётче благодаря мерцанию откуда-то изнутри, с той, другой стороны.
Оглядевшись, Сергей неторопливо пошёл к памятнику у дороги, к могиле капитана Огарёва. Кем был этот капитан, чем прославился, какие звёзды горели над ним и какой он совершил подвиг, Сергей не знал, но вид этой скромной могилы сперва напомнил поминальные камни у шоссе, разные венки на столбах, рядом с которыми люди отмечали место гибели своих родственников или друзей. От таких стихийных и самодельных мемориалов Сергею всегда хотелось сложить фигу в кармане. Ему казалось, что люди, которые ставят эти монументы, просто выносят своё горе напоказ или пытаются загладить вину перед теми, кому все эти венки с плитами глубоко безразличны.
Но здесь ощущение было иным – монумент казался самодостаточным, не нуждающимся во внимании к себе окружающих. Ему было все равно, где он находится: тут, в ряду других стел и памятников или на замшелом сельском кладбище, ведь и там, и тут над ним было одно и то же небо, к которому он стремился всеми своими гранями.