Но Этьен мог появиться в любой день! И тогда все было бы в порядке.
Как обычно, и этим утром я подошла к резной стойке отеля и спросила, нет ли для меня каких-либо сообщений. Мужчина, который чаще всего стоял за стойкой, — портье было трое или четверо — взглянул на ящички у себя за спиной и покачал головой. — Сегодня нет, — сообщил он как обычно, и я кивнула.
— Спасибо, — сказала я, но, прежде чем я вышла, он окликнул меня.
— Мадемуазель! — Его щеки слегка покраснели. — Я знаю, что вы американка. Но другие постояльцы… — Он замялся. — Некоторые напомнили мне, что они остановились здесь потому, что этот отель для гостей Марракеша, приехавших из Франции, Германии, Испании и Великобритании. Также из Америки, как вы.
Я ожидала.
На лбу мужчины проступил пот.
— Я прошу прощения, мадемуазель, но нет ничего хорошего в том, что вы, живя у нас, одеваетесь как марокканка. Это не устраивает других. Были жалобы, вы должны понимать. Если вы не можете отказаться от такой одежды, то мне придется попросить вас покинуть отель.
— Я понимаю, — сказала я, кивнув, затем повернулась и вышла под палящее солнце.
На улице перед отелем стоял Ажулай в своем одеянии, часть его лица была прикрыта краем чалмы. Он смотрел вдоль улицы, поэтому я видела лишь его профиль; у меня перехватило дыхание.
Глава 28
Я подошла к нему. Я не могла дышать, ведь увидеть его значило получить новости об Этьене!
Услышав звук моих шагов, он повернул голову и взглянул на меня, а потом снова отвернулся.
Я окликнула его по имени, и он снова посмотрел на меня, потом сказал что-то по-арабски вопросительным тоном.
Я приподняла покрывало, и он отпрянул.
— Мадемуазель О'Шиа! — воскликнул он. — Но почему вы…
— У вас есть новости? Новости об Этьене? Он приехал?
— Манон получила письмо, — сказал он, открывая нижнюю часть лица, как это сделала я.
Я забыла, какие белые у него зубы. Его кожа стала темнее от работы под палящим летним солнцем, отчего его глаза казались еще более синими.
Я подошла ближе.
— Письмо от Этьена?
Он кивнул.
— Оно пришло вчера.
Я ждала, но по выражению его лица я поняла еще до того, как он заговорил, что он сейчас скажет.
— Мне жаль. Он написал, что не может приехать на этой неделе. Возможно, через несколько недель, в следующем месяце.
Я сглотнула. Еще несколько недель… месяц! Я не могла оставаться здесь так долго, мне не на что было жить.
— Но тогда… — начала я — у меня промелькнула одна мысль. — Почтовый штемпель… На нем указан город или… Конечно же… конечно, он сообщил Манон свой адрес, чтобы она могла связаться с ним. Это важно, Ажулай! — Я с мольбой смотрела на него. — Это важно. Я могла бы поехать к нему, где бы он в Марокко ни находился. Зачем мне ждать его здесь?
Ажулай молча наблюдал за мной.
— Он сообщил, где он? — спросила я. — Конверт…
— Она не показала его мне, Сидония, — сказал он. — Она только сказала, что он не приедет в ближайшие несколько недель.
— Тогда я пойду к ней и спрошу. Или нет, вы пойдете, вам она скажет, если вы попросите. Мне она не скажет, Ажулай, но она скажет вам.
Он покачал головой.
— Сейчас ее здесь нет, — сказал он, и вдруг воздух стал слишком горячим, а солнце было как белый раскаленный диск, и оно обжигало мое лицо.
— Ее здесь нет? — переспросила я. — Что вы имеете в виду?
— Она уехала на праздник. На неделю, может быть, на две с… — Он запнулся, а потом закончил: — С другом.
Значит, Манон уехала с французом. С Оливером. Конечно, Ажулай тоже это знал.
— Она забрала с собой Баду? — Я не могла смотреть на него, поэтому уставилась на плитку на стене позади него.
— Нет, она оставила его с Фалидой.
— Она ведь всего лишь маленькая девочка! — заметила я. — Они просто дети.
— Ей одиннадцать. Через два или три года она сможет выйти замуж, — сказал он. — Я буду приходить в Шария Зитун каждые несколько дней, приносить им еду и проверять, все ли с ними в порядке, — добавил он.
Я кивнула, прикрывая лицо хиком, чтобы защититься от солнечных лучей. Манон не только уехала с другим мужчиной, она рассчитывает, что Ажулай будет заботиться о ее сыне! У нее вообще нет совести? Неужели Ажулай настолько безвольный?
Теперь я посмотрела на него. Я знала, что он честный человек, обладающий чувством собственного достоинства. Как он мог позволять Манон использовать себя таким образом? Как он мог продолжать быть с ней, если она совсем не уважала его? Он не заслужил такого отношения к себе.