— Спасибо, что нашли мне эту комнату. И за… — Я запнулась. — Спасибо, — повторила я.
Находиться рядом с ним в маленькой темной комнате — совершенно не то что стоять на улице при ярком свете дня.
— Мы еще увидимся? — спросила я, чувствуя, что все больше привязываюсь к нему.
Он посмотрел мне в лицо, открыл рот, словно хотел что-то сказать, но только кивнул и прикрыл свои нос и рот краем чалмы. Он ушел, плотно закрыв за собой дверь.
В комнате был такой низкий потолок, что если бы я вытянула вверх руку, то могла бы дотронуться до него ладонью. Стены были из какого-то твердого прохладного материала. Присмотревшись к месту, от которого отпал маленький кусочек штукатурки, я увидела, что стены сделаны из обычной глины. А может, это была земля Марракеша, потому что она была красной и выглядела так, будто ее растирали, пока она не стала однородной, а сверху оштукатурили. На полу было несколько маленьких ковриков с бахромой и какими-то негармоничными тусклыми узорами, но все равно они были замечательными. Я подняла угол одного из них и увидела, что пол под ним сделан из гладких деревянных досок. Я опустила коврик, сняла ботинки, а затем и чулки и потрогала его пальцами ног. Несмотря на ветхость, коврик был толстым и пушистым. Возле матраса стоял маленький декоративный табурет, а возле противоположной стены — резной деревянный стол из светлого дерева. Это от стола исходил аромат свежести, наполняя всю комнату, и мне стало интересно, была ли это туя, о которой упоминала миссис Рассел и которой славилась Эс-Сувейра. Я наклонилась к длинному зеркалу в раме из блестящих цветных кусочков стекла, висевшему возле стола.
Я выглянула из высокого узкого окна во двор. Из-за такого окна в моей комнате не было никакого движения воздуха, и мне захотелось снять свои хик и кафтан, а потом через голову я сняла и простую хлопчатобумажную комбинацию.
Это была моя первая ночь в медине, в этой крошечной комнате, сделанной из земли, с чудесными ковриками и запахом леса. Матрас был покрыт мягким льняным покрывалом в сине-белую полоску. Я посмотрела на него, стараясь не думать о несчастной жене хозяина дома; умерла ли она на этой постели?
Я достала из чемодана другие кафтаны, недавно купленные мной, и несколько нужных мне туалетных принадлежностей. Мне не хотелось полностью разбирать чемоданы. Я повесила свои кафтаны и хик на гвозди на двери, разложила туалетные принадлежности на столе, а плитку Синего Человека с писты — на арабском языке она называлась зеллиж — на табурет рядом с матрасом. Затем я поставила свой сложенный мольберт возле зеркала.
Прислонившись спиной к одному оконному откосу, а ногами упершись в другой, я села на широкий подоконник — он, должно быть, был от полутора до двух футов шириной. Дневная жара быстро спадала, воздух стал мягче и прохладнее.
Я посмотрела вниз, на темнеющий двор, на посаженные в горшках деревья и большие глиняные сосуды с какими-то растениями, на геометрические узоры кафеля, которым был выложен двор. Кроме отдаленного шума площади, не было слышно никаких других звуков. Кошка — теперь я видела, что она была рыжевато-коричневой, — украдкой передвигалась по двору и, насторожившись, остановилась перед одним из горшков. Я вспомнила Синнабар.
Меня разбудил шум на улице перед нашим двором. Я покосилась на часы: было чуть больше семи. Я поднялась и выглянула в окно. Двор был еще пуст. Но за воротами по узким каменным улочкам стучали копыта и раздавались мужские голоса, подгоняющие ослов. Зазвенел звонок велосипеда, и в этот момент я ощутила запах свежих лепешек. Затем я услышала ритмичные хлопки в ладоши и поющие детские голоса. Хлопки и голоса стали громче, а затем стихли: дети, должно быть, ходили по этой улице в школу. Плакали младенцы. Было отчетливо слышно, как в доме, где-то подо мной, кто-то прочищал горло и громко отхаркивался. Я вернулась в постель и попыталась заснуть, но это было невозможно. Я думала о том, что мой сон был глубоким, но мне ничего не снилось. Я не вспоминала об Этьене с того времени, как пришла сюда вчера.
Услышав мужской голос, я снова встала и выглянула во двор. Это был хозяин дома; он поговорил с кем-то, кого я не видела, и вышел за ворота. Тогда я закрыла лицо и спустилась вниз. Я нашла кухню и вошла внутрь. Там две женщины готовили еду: одна средних лет, другая моложе; еще там была очень морщинистая чернокожая старуха. На них на всех были простые кафтаны под более пестрыми дфинами. Их лица были открыты. Они все бросили свою работу и посмотрели на меня.