Она поняла. Она сделала такое же движение и подняла руку с тремя пальцами.
Трое? У нее было три выкидыша или трое ее детей умерли? Но она такая молодая! Я инстинктивно потянулась к ней и сжала ее руки своими. Когда она сжала мои в ответ, у меня на глазах появились слезы, и я, не сдержавшись, расплакалась.
Я ни с кем не делилась своим горем — кроме Манон, которой я объяснила, что потеряла ребенка, когда та заявила, что никакого ребенка не было. А сейчас, когда я даже не описывала словами свое горе, я снова ощутила боль потери. Я знала: Мена понимает, что я чувствую, и я знала, что чувствует она. Ее глаза наполнились слезами, и она кивнула, продолжая сжимать мои руки.
Я видела, что она переживает и жалеет меня, и неожиданно тоже пожалела ее. Я подумала об одноруком мужчине средних лет, ее муже, приходившем к ней ночью. Я подумала о днях, проведенных ею под пристальным взглядом безжалостной Навары, обладающей властью старшей жены в доме и, конечно же, недовольной присутствием молодой и красивой младшей жены.
Где была семья Мены? Любила ли она своего мужа или просто была продана в его дом по какому-нибудь соглашению? Что оставило такой глубокий шрам на ее шее? Почему она потеряла троих детей? Будут ли у нее еще дети? Через какое-то время она отпустила мои руки и дружески похлопала меня по плечу, а я вытерла свое лицо краем фоты.
Мы сидели бок о бок, соприкасаясь плечами. Я ощутила такое облегчение, выплакавшись! «Как странно, — думала я, — проехав полсвета, найти единственную подругу — молодую жену марокканца, — ведь последней подруги я лишилась в шестнадцать лет».
У меня на душе стало спокойно; с того дня как я рассказала Этьену о ребенке, я все время была в состоянии стресса, неуверенная, сконфуженная, а порой и напуганная — во время опасного путешествия. А сейчас все отпустило меня.
Я вспомнила это новое ощущение, словно выпустила наружу что-то изнутри себя. Оно возникло, когда я наблюдала за тем, как Ажулай слушал птицу, и позднее, когда я лежала на крыше под солнцем, думая о Баду и Фалиде, вспоминая их лица, когда я купила каждому из них подарок — книжку для Баду и платок для Фалиды. Вспомнила, как Ажулай наблюдал за мной, когда я смеялась в Саду Мажорель, вспомнила, какой белизной сверкали его зубы на темном лице. Я снова представила выражение его лица, когда он слушал пение птицы во внутреннем дворике в Шария Зитун. Я начала засыпать. В теле разливался покой; я поджала колени, положила на них руки и закрыла глаза. Наверное, я заснула. Через некоторое время Мена что-то сказала и я открыла глаза. Она жестами показывала мне, что мы должны идти, и я пошла за ней к двери, думая, что мы возвращаемся туда, где оставили свою одежду. Но мы пришли в другую комнату; здесь одни женщины лежали на полу или сидели скрестив ноги, а другие растирали им кожу, разминали и массировали их так, как месят тесто.
Мена жестами показала, чтобы я легла на живот, потом указала рукой на меня, затем на себя, и я поняла, что сейчас мы будем делать то же, что и другие.
Сначала я смутилась, хотела покачать головой и сказать «ля, па, шукран» — «нет, нет, спасибо», но не сделала этого. Таков был порядок в хамаме: растирание и мытье, жаркая комната для расслабления, а затем массаж. Я простелила простыню и легла животом на теплый пол, положив голову на согнутые руки, как это делали другие женщины. Мена опустилась на колени рядом со мной и сразу же начала массировать мои плечи.
Я думала, что для меня это будет шок, по крайней мере, я буду чувствовать себя некомфортно, ощущая руки другой женщины на своем теле, но потом поняла, что все это естественно в хамаме.
И снова я закрыла глаза.
Как долго это продолжалось? Я посчитала в уме — почти пять месяцев прошло с тех пор, как к моему телу прикасались: январским утром я сказала Этьену о ребенке. Я пыталась вспомнить, как мы с Этьеном сошлись, пыталась представить его ласки. От сильных умелых рук Мены, массирующих мою чистую влажную спину, ягодицы через фоту, а после этого икры и ступни, я впала в оцепенение. Я продолжала думать о руках Этьена, прикасавшихся ко мне, о его теле на моем и позволила своему воображению воссоздать сцены близости.
Когда Мена коснулась моих плеч, я поняла, что теперь моя очередь, и, открыв глаза, часто поморгала, возвращаясь в благоухающее тепло хамама.
Когда я опустилась на колени рядом с Меной и стала медленно растирать ее плечи, то поняла, что думала вовсе не об Этьене. Руки и тело, которые я представила на своем теле, имели синеватый оттенок.