— Можешь отвести меня к дому Ажулая? — спросила я Фалиду. Я не была уверена, что смогу найти туда дорогу из Шария Сура.
Она кивнула, и в сопровождении Наиба мы пошли через медину. Наконец я узнала улицу, на которой стоял дом Ажулая.
— Фалида! — радостно выкрикнул Баду и улыбнулся мне. — Другой зуб шатается, Сидония, — сказал он, показывая мне нижний зуб и раскачивая его взад-вперед указательным пальцем.
Фалида стала на колени и обхватила Баду руками. Он обнял ее, а затем быстро убрал руки, говоря что-то прямо ей в лицо, возбужденно и сбивчиво.
— Мы вчера тебя искали. Угадай зачем? Ажулай сказал, что в следующий раз, когда мы поедем в блид, я могу привезти оттуда щенка. И мы научим его приносить палку, как собака Али. А ты будешь помогать нам, Фалида. Так ведь, Oncle Ажулай?
— Да, — подтвердил Ажулай, глядя на меня, а не на детей.
Он был одет в простую темно-синюю джеллабу. Он не улыбался.
— Отведи Фалиду в дом и дай ей дыню, которую мы приготовили на обед, Баду.
Я смотрела, как дети уходят со двора. Мои руки слегка дрожали. Я не решалась посмотреть на Ажулая, не знала, что сказать.
— Плохи дела, — наконец заговорила я, все еще стоя у ворот. — Что случилось? Фалида сказала, что Манон уехала с Оливером.
— Сидония… — То, как он произнес мое имя, заставило меня посмотреть на него. — Я не знаю, могу ли я… — Он замолчал, его лицо было таким спокойным, таким серьезным. Таким красивым. Мне захотелось прикоснуться к нему.
Он взглянул на Наиба, все еще стоявшего за мной.
— Ты побудешь здесь, хотя бы недолго? Мне не нравится, что мы разговариваем на пороге. — Его лицо все еще ничего не выражало.
Когда я кивнула, на его щеке дрогнул мускул. Он поговорил с Наибом, и мальчик ушел. Ажулай, взяв меня за руку, завел во двор и закрыл дверь в воротах. Я вдруг ощутила слабость во всем теле и прислонилась к двери.
— Я открыл Этьену правду, — сказал Ажулай. — На следующее утро после того, как мы виделись в Шария Сура, я пошел в дом Манон и сказал ему, что Баду не его сын.
Я ждала, наблюдая за лицом Ажулая.
— Он, конечно, вздохнул с облегчением. Сказал, что немедленно уедет из города; пусть он и приходится мальчику дядей, ему, по сути, никогда не было до него дела. Он не вернется в Марракеш.
Я молчала.
— Он попросил меня… он хотел, чтобы я сказал тебе, что он сожалеет. Сожалеет о том, что причинил тебе боль. Желает тебе здоровья и просит, чтобы ты его когда-нибудь простила.
Я опустила глаза. Я не знала, как на это реагировать, не хотела говорить об Этьене с Ажулаем. Мы стояли молча.
— А Манон? — наконец спросила я, когда снова смогла взглянуть на него.
— Манон наконец получила то, чего всегда хотела. Она оставила мне письмо. Она попросила продать ее дом, так как она уехала жить во Францию. С Оливером. Я не знаю, как долго он будет ослеплен ею; она воздействует на него так же, как и на других мужчин, по крайней мере, пока. Но он может, как и все остальные мужчины, устать от смены ее настроений, ее требований. К тому же в скором времени она утратит свою привлекательность.
— И тогда она вернется?
Он пожал плечами.
— Кто знает? Но здесь у нее уже ничего не будет. Ни дома, ни сына, ни друзей — я больше не могу считать ее после всего этого своим другом. У нее не будет… Есть такое выражение… Когда ты больше не можешь приехать домой…
Меня волновало другое.
— Но… Баду. Манон просто оставила его?
Он оглянулся через плечо и посмотрел на дом.
— Она написала, что коль уж меня так волнует будущее ребенка, коль я вмешиваюсь в ее жизнь и расстраиваю ее планы, — она хотела, чтобы Этьен забрал Баду, — то теперь я могу взять на себя ответственность за него. Он ей больше не нужен. Поэтому она бросила его, как делала со всеми, кто был ей уже не нужен.
Он стал передо мной, глядя на меня сверху вниз, а потом шагнул ко мне и положил руку мне на щеку, закрыв шрам.
— Но, конечно же, ничего страшного в этом нет. — Он умолк. — Я люблю этого мальчика.
Я пыталась придумать, что на это сказать, но слишком сосредоточилась на ощущении его руки на моей щеке. Он стоял так близко от меня! Я чувствовала тепло его пальцев, мне было интересно, останется ли на коже синеватое пятно, когда он уберет руку.
— Дважды я ходил в Шария Сура, чтобы поговорить с тобой, — сказал он. — Но оба раза мне говорили, что тебя нет.