Дверь была старая, полностью покрытая россыпью корявых трещин и сколов. Стёртая до блеска сотнями, если не тысячами прикосновений медная ручка, находилась на уровне груди. Я замер на несколько секунд, с любопытством заглянул за неё, - песок и камни с греющимися на солнце красными крабиками, размером не больше ногтя большого пальца. Пусто, в общем. Испытывая легкое покалывание на подушечках пальцев, прикоснулся к отполированной чужими руками дверной ручке. Глубокий вдох, поворот со скрипом несмазанного механизма, легкий рывок на себя и дверь бесшумно открылась.
Спину Стаса, я узнал сразу и Макса, лежащего рядом с окровавленным, больше похожим на отбивную, телом, тоже. Кристинки было не видно, оно, и не удивительно. Слышался звук голосов, но далёкий, словно через стенку подслушиваешь разговоры соседей. Только через минуту разглядывания, до меня дошло, как до жирафа, что рядом с тельняшкой лежу я. Это именно моё тело, светилось открытыми переломами и кусками рваного мяса. Я вздрогнул.
Как-то резко перехотелось шагать внутрь, - может они меня сначала подлечат, или я сам регенерирую, а уж потом вернусь. Но, вспоминая сказанное Мишкой, прекрасно осознал, что мне здесь не место. Перспектива застрять в мёртвом мире навсегда, не устраивала вовсе. Придётся шагнуть, блин, сука, какая же боль там меня ждёт.
- Пора! – Послышалось откуда-то из глубин тропического леса, будто сами листья шепнули сотнями голосов. Мишка, перед уходом напомнил, или поддержал, неважно, и правда, - пора!
Рассмотреть, где находиться моё тело не получалось, парней было видно почти чётко, а вот окружающий мир растекался чёрно-белой кляксой, стоило навести на него пристальный взгляд. Руки вспотели, а я всё стоял в нерешительности.
- Баба сеяла горох и сказала деду - ОХ! – Проговорил я скороговоркой, детское заклинание, для ныряния в холодную воду, и, закрыв глаза, как тогда, в детстве, на лодке с отцом, сделал шаг вперёд.
Я готов был жить вечно, сидеть на том пляже, играть с мелкими рачками и идти за тележкой хоть столетие, лишь бы сбежать, уйти, вырваться из безжалостных лап боли. Сознание, как назло, не хотело отключаться. Я выл, сжав плотно губы и стирая зубы в крошку. Где болевой шок, почему я в сознании, я больше не могу!
Виктория Игоревна приходила дважды, я её ненавидел, я желал ей смерти и проклинал её через сомкнутый рот, всем, что мог вспомнить. Она приносила ещё большую боль. Я слышал треск собственных костей, когда она прикасалась к моей груди рукой, раскалённой будто металлическая болванка на сталелитейном заводе. На второй раз мне посчастливилось отрубиться, буквально за мгновение перед тем, как я готов был вцепиться ей в горло зубами.
Стас делал уколы, от которых не становилось легче. Он убеждал, что вычистил всю местную аптеку и станцию скорой помощи по пути домой, выгреб все антибиотики, на пару с обезболивающими. В ответ, я слал его нахуй, опять же не разжимая рта. Хотелось орать что есть сил, чтоб все мутанты этого города ворвались в квартиру и сожрали этого старого пидора вместе со мной, но, какая-то внутренняя сила удерживала меня от этого шага.
Из нашей коммуны приходили только эти двое, Макс пропал, стоило мне вернуться в собственное тело, которое, временно, стало представительством ада. Да, собственно, срать я хотел на остальных, не до того было.
Помню, что солнце вставало и садилось, но не помню было это один или десять раз. В одно из возможных утренних пробуждений я открыл глаза и резко сел, практически не ощущая слабости, а главное, той чудовищной боли. Я нашёл себя в спальне Виктории, на чистых, белых простынях, голый. Сама Виктория спала в кресле, которое, раньше, стояло в гостиной, наверное, парни притащили.
- Пить! – Просипело мое горло.
Виктория Игоревна махом открыла глаза, будто, и не спала вовсе, молча присела на кровать с полным стаканом воды. Такой чудесной, волшебной, чистой и прохладной воды! Я пил её жадно, проливая половину на грудь, и, мне казалось, что сама кожа тоже впитывает её в приступе счастливого безумия.
- Ещё! – Сказал я, уже более-менее чётким голосом.
- Я схожу на кухню, ляг. – Мягко, но бескомпромиссно ответила она и, надавив ладонью на лоб, уложила назад, на подушку. Разглядывать навесной потолок было скучно, я поднял руки и всмотрелся в новые шрамы. Там было на что посмотреть. Если попытаться описать точнее, то руки были одним большим шрамом, с небольшими извилинами, канавками, короче, с полностью деформированной кожей. Думаю, с остальным телом дела обстоят не лучше, если не хуже.