— Сколько вы платите за эти сигареты? — спросил Феррон.
— Сорок центов с Налогом.
Феррон положил на край стола возле кресла Джила монеты в двадцать пять, десять и пять центов, взял пачку из рук Джила и закурил сигарету. Вкусгтабачного дыма во рту был приятен, почти так же, как виски, которое он глотнул на пристани.
Феррон положил сигареты себе в карман и направился к двери.
— Ну, мне пора седлать лошадь. Благодарю за беседу.
— Я так и не понял. — Джил вскочил на ноги. — Собираетесь ли вы сказать Хи Тэйеру, что я был в толпе?
— Я уже ответил на этот вопрос. Скажу ли я ему или нет, он все равно узнает от одного из ваших пьяных приятелей.
— Я дам вам сто долларов за молчание, Феррон. Я ведь спас вам жизнь. Если бы я не приехал на пристань, они бы вас линчевали.
Феррон вспомнил, как в бледном лунном свете раскачивалась веревка.
— Что ж, можно и так представить дело. Хорошо, я ничего не скажу. Взамен обещайте, что вы не будете никуда звонить по телефону, когда я уйду отсюда.
— Обещаю.
— У меня еще несколько вопросов, которые хотел бы я выяснить, прежде чем буду говорить с Тэйером, — сказал Феррон. — Каково, вы говорите, финансовое состояние вашего отца, Джил?
— Миллион долларов.
— Когда он умрет, все перейдет вам по наследству?
— Я единственный сын.
— А ваша мать?
— Она умерла несколько лет тому назад.
— Вы выгодный жених?
— Большинство девушек в городе так думают.
Вспухшие губы Феррона изобразили улыбку.
— Ну-ну, молодец. Получи сперва вот это! — И он ударил Джила в челюсть, затем опустил его в кресло и вышел в холл, аккуратно закрыв за собой дверь.
Старый слуга, заложив руки за спину, нервно ходил по холлу.
— А где мистер Джильберт? — спросил он.
Феррон прошел к входной двери и открыл ее.
Раш поспешил за ним.
— Почему он не вышел за вами?
Феррон приложил палец к распухшим губам.
— Ш-ш-ш. Мистер Джильберт спит.
Глава 17
На аллее валялся мокрый мусор и пахло отбросами. Визжали крысы, сражаясь между собой за лакомые куски. Это было старое деревянное здание. Прямо напротив слабо освещенных окон, выходивших на аллею, стояла глухая кирпичная стена, преграждавшая путь ветру с реки.
Феррон поднялся по деревянным ступеням к служебному входу. Одна комната и кухня не были освещены. Только в комнате, выходящей на главную улицу, горела настольная лампа. Ханна Мерри сидела на подоконнике одного из открытых окон и наблюдала за происходящим.
Феррон тронул дверь. Она была закрыта на крючок. Он достал нож, просунул лезвие в щель и откинул крючок. Он вошел внутрь и тихонько закрыл за собой дверь.
Сковородка, которую Ханна выиграла в аттракционе, стояла на кухонном столе. В мойке не было посуды.' Аккуратно сложенное кухонное полотенце лежало на раковине. Обшарпанные стены явно нуждались в ремонте. Кухня производила впечатление старомодной и неудобной.
Феррон прошел в освещенную комнату. Девушка была одета только в черную нейлоновую ночную рубашку.
— Что вам нужно? — Ханна прикрыла грудь руками. — Что вы здесь делаете? Вон отсюда!
У Феррона до сих пор'кружилась голова, болели ноги, один глаз плохо видел. Эд сел в потертое кресло и вынул пачку сигарет, которую купил у Джила, и спросил:
— Закурите?
— Нет, спасибо. — Ханна качнула толовой.
Феррон прикурил сигарету и положил пачку обратно в карман.
— На улице большое оживление?
— Ищут вас.
— Ну, что же. Зовите людей. Сообщите, где я.
Ханна сделала вид, как будто хотела крикнуть, но сразу передумала.
— Они найдут вас здесь, а я в одной ночной рубашке? Можете представить себе, что вообразят старые ханжи?
— Да, могу себе представить. — Его единственный здоровый глаз остановился на ее голых ногах, затем постепенно поднимался кверху, разглядывая ее дорогую ночную рубашку. — У вас такое красивое тело, Ханна. Какая жалость, что вы застряли в этом паршивом почтовом отделении.
— Ступайте отсюда, Эд Феррон. — Ханна пыталась прикрыться руками. Вы слышите меня? Кажется, у вас было достаточно неприятностей этой ночью.
— Хватит на всю оставшуюся жизнь. Эти шутники чуть не линчевали меня.
— Я слышала.
— И они сделали бы это, если бы Марва нескольких не опознала.
Ханна подобрала голые ноги, прикрыв их рубашкой.
— Я очень сожалею, что так случилось. Все приличные люди в городе тоже возмущены. Но это не дает вам право врываться ко мне почти ночью.