Начальник патруля хмуро следил за процедурой и гладил рукоять меча.
— Уважаемый десятник, — обратился к главному Кирилл, — произошло недоразумение. Этот разумный не виноват.
— Я был на площади и все видел сам, — упрямо сказал десятник, — и я говорю что он виновен.
— У нас тут произошла схватка между кланами. Мы в состоянии войны. И пришли сюда чтобы принять этого монаха в наш клан. Поэтому он вмешался в сражение. Просто он недавно здесь и не знает всех правил, — продолжал настаивать сын.
— На него нападали? Нет. Он убил? Да! Приговор 72 часа на первый раз. Тащите его к цитадели, — обернувшись к своим сказал стражник.
— А вы, — продолжил он, глядя на Кира, — если не согласны, то можете обратиться в магистрат или к начальнику городской стражи. Ситуация спорная, но свои обязанности я должен выполнить.
— Но это займёт минимум сутки!
— Больше ничем помочь не могу. До свидания, — и пошёл в сторону переулка.
— Пап, потерпи. Я внесу залог и заберу тебя. Только не убей там никого.
— А я что, я вообще спокойный, — получив несильный удар в ребра пяткой копья я уныло побрел за начальником караула.
— Он сваншотил сто пятидесятого сина! Кто это вообще такой, — донесся вопрос из группы поддержки, адресованный моему сыну.
— Кто, кто. Папка мой приехал, — недовольно ответил Кир и мой конвой скрылся за углом дома. Дальнейших расспросов я уже не слышал.
Тюрьма располагалась в подвале цитадели. Конвой остановился перед небольшой, обитой полосами железа, дверью. Толчок в спину, грохот засова и удаляющиеся голоса стражников. Камера была большой и, к сожалению, не пустой.
Вдоль всех стен тянулись деревянные нары, занятые разумными характерной наружности. Пара велиаров в причудливых зелёных татуировках, несколько здоровяков людей с откровенно бандитской внешностью, в тёмном углу на втором ярусе шконок лежала гора меховых одеял.
— О, вновьрожденный! Какая радость, — мерзко ухмыляясь сказал сидевший ближе всех к выходу здоровый бугай.
— Я не хочу конфликтов и скоро вас покину, — решил я обозначить свою позицию.
— Мало ли чего ты хочешь, — заржал уголовник, — Слышали, пацаны? Свободный изволит не хотеть.
Компания угодливо заржала над тирадой здоровяка.
— Значит ты ещё и богатенький, раз залог есть чем внести. Может поделишься с сиротами?
Я оглядел морды сироток и покачал головой.
— Не нужно насилия. Давайте все останемся при своём.
— Насилие тебе придётся потерпеть, — вставая сказал человек, — Да ты вообще кто такой? Вы, вновьрожденные, без своих цацак вообще ничего не можете. Пока оружия в руках нет, сущие дети.
Здоровяк сделал шаг в мою сторону и замер, нависая надо мной.
— Ну, хозяин-барин, — сказал я.
Шагнув вплотную к человеку я дважды быстро пробил кулаком в солнечное сплетение и стал осторожно усаживать на нары крякнувшего и хлопающего выпученными глазами противника. Подельники тут же начали вскакивать со своих мест, у кого-то в руке блестнул металл.
— Стоять, — раздался уверенный ленивый голос из тёмного угла. Наступила напряжённая тишина.
Ворох одеял зашевелился и спрыгнул на пол. Я удивлённо смотрел на существо передо мной.
— Посмотрим как ты будешь справляться с равным противником, сказал он и выпустил когти.
Да, передо мной стоял огромный кот. Совершенно кошачье лицо в улыбке показывало десятисантиметровые клыки. Существо было прямоходящим и верхняя пара конечностей выглядела как мощные руки, с выпущенными сейчас и опасно поблескивающими в тусклом свете когтями. Абсолютно белая, принятая мной в темноте за меховые одеяла, шерсть, пушистый толстый хвост, прижатые уши с кисточками и два разноцветных глаза с вертикальными зрачками.
Кот занял место поверженного человека и встал в боевую стойку, вытянув кулак в мою сторону.
Я отзеркалил позицию противника и мой кулак оказался в пяти сантиметрах от мохнатой руки кота.
— Так переговоры не ведутся, — сказал я.
— Не тебе мне говорить о правилах переговоров, — фыркнул зверь, и, с насмешкой продолжил, — если ты сможешь предложить другой вариант, не меняя нашего положения, я его выслушаю.
Шальная идея мелькнула в голове.
— Хорошо, — сказал я, — но я должен знать, что ты готов и не будешь жаловаться на несправедливость. Ставка моё спокойное здесь пребывание или выполнение твоего требования.
— Я готов, — воинственно встопорщил усы мой противник, — и не привык жаловаться.
— Камень, ножницы, бумага, — сказал я в такт качая кулаком, — раз, два, три.