Снегу было много. Эту неделю мели метели. Около больницы с трудом разъезжались. Потом мы с женой отогнали свою «ласточку» (простите больного за сентиментальность) домой. Через несколько минут в окно мы увидели скорую. На ней, не спеша, и поехали куда надо.
Это хирургия, детка!
Стационар.
Здесь все перекроены. В палатах пахнет газами и прелой мочой, а фекалии могут быть рассыпаны прямо по коридору. Здесь быстро не ходят… и не выходят (кроме блатных и дезертиров).
Второй этаж – это стимул к жизни (естественный отбор), укрепление силы духа нации.
Здесь стонут от боли так, как Джигурда от кайфа. Здесь не важно: день или ночь – кому день, кому ночь.
Перед операцией мне поставили капельницу, сделали пару уколов в левое плечо и один в вену.
Я был почти спокоен.
Через спинку кровати перекинуты белые подштанники. Перед от зада абсолютно не различим (закройщику не доплатили, и он вторую половину лекала спустил в унитаз): получилась ширинка на пуговичках и там, и там. Сосед по палате сказал:
– Раз шаровары висят, значит сегодня будут чекрыжить, – и перекрестил по диагонали воздух.
Тут он вспомнил, что у него третий микроинсульт, что с каждым микроинсультом он видел, как из его палаты увозили трупы:
– Пообедал мужичонка в 14.30, а в 14.45 его уже накрыли простынёй.
Бывает, в душу вселится геенна
Пустых тревог, сомнений и обид…
Вот дали мне команду выбрить в области паха. Смотрели все. Я тоже. На что там смотреть? Затем перебинтовали эластичными бинтами ноги, как мумии, и велели явиться в операционную.
Перед выходом супруга сказала:
– Помолись хоть своими словами…
И, мгновение поразмыслив, в качестве варианта предложила: «Отче наш, Иже еси на Небесех…»
Я давно так не смеялся и трясущийся переступил порог, над которым висело красным: «Тихо! Идёт операция».
Меня попросили на топчане принять позу эмбриона. Я доверился, а мне в позвоночник всадили укол. Затем уложили на спину и заковали руки, чтобы я не сбежал. А как бы я мог сбежать, если я перестал чувствовать ноги, кроме, что они погорячели?! Я был скован, но не волновался, и было вроде не холодно, но всё время, пока шла операция, меня сильно колотило от пояса и выше. Нижняя часть приклеилась к столу, она была независимой подвеской.
За моей головой медсестра что-то стала готовить к намечающемуся времяпрепровождению в операционной со мной.
– Оп-па! – недовольно воскликнула она после какого-то щелчка.
Ассистентка в это время включила рабочий свет: одна лампа не работала.
– Когда успела?! – вопросила она лампу.
– Как думаешь, что-нибудь будет видно? – приняла участие санитарка (простите, младший медперсонал).
– Там будет видно, – загадочно рассудила ассистентка и стала приспосабливать то, что сейчас высветилось, к тому, что час назад выбрилось.
– Да что ты будешь делать?! – после нового щелчка опять негодовала медсестра.
Я сразу вспомнил, как дважды микроинсультник провожал из палаты невыживших. Анестезиолог, видимо, прочувствовала этот момент и стала мне поглаживать щеки. Чаще надо было мне предаваться правильным воспоминаниям!
Пришёл хирург. Все расступились, как плюсы от плюса. Его притянуло к моему минусу, и понеслось.
Я же ведь точно был спокоен: не чувствовал боли, возни, но тело моё непослушно содрогалось. Было стыдно слегка.
Во время операции вели светские беседы и шутили. Санитарка сказала:
– Я чувствую себя тем котёночком…
– Которому «ды на, подавись!» – продолжил я, и все заулыбались.
Улыбку не скроет ни какая маска. Хирург сказал:
– Вы тоже читали?
Я признался, что слышал этот анекдот уже давно. «Котёночек» пояснила, что у нас в хирургии без шуток нельзя. Я прикинул последствия возможных шуток хирурга и кое-как растянул улыбку.
1:0 – медики открыли счёт.
Анестезиолог спросила:
– У вас зубки все свои?
Думается, в конце этого предложения она ставила не только вопросительный знак, но и восклицательный. Я помотал головой и языком приподнял нижнюю челюсть.
Она рухнула куда-то там, вне поля моего зрения.
1:1.
Жалко, очень приятная девушка. Все, кроме хирурга (он бывалый!), на пять минут забыли про операцию. Они разом засуетились и, тесно сгрудившись за моей спиной, нашёптывали что-то пробуждающее. Показалось, раздался откачивающий запах нашатыря. А, может, под действием наркоза я что-то не так себе вообразил…
– У нас всё хорошо, – сказал хирург.
– Слава Богу! – ответил я в омерзительном своём колотуне, не чётко контролируя интонацию.
Операция закончена. Всем спасибо!