Я поднялся по белёсому, с переливами голубой глины, склону.
Один…
В путь!
Парусником.
В бесконечность простора и воодушевления!
Солнце надо мной тоже сияло. Оно там вверху, а я здесь внизу.
Минут через десять с левой стороны ко мне стал приближаться ещё такой же, одинокий путник. Я знал, что откуда он шёл, там тоже есть тропинка. Однажды нам пришлось добираться тем путём, потому что кто-то сказал, что лодочник в больнице. Для этого нужно проехать ещё несколько остановок и по очень, очень длинному, высоко парящему навесному мостику перейти реку. Прямо, тропа индейцев, захватывающая дух! Но идти оттуда дальше.
– Одна головня и в печи гаснет, а две – и в поле дымятся, – сказал мне путник, приблизившись.
Ближайшая деревня здесь, – это куда я иду. Все остальные – дальше. Вместо привета, нарисованная, как я понял, перспектива – сгореть заживо посреди поля – удручающа, только вот сказать, что пойдём порознь, было глупо. Как это было бы возможно?! Да и на вид он приличный мужичок.
Среднего роста. Обычное серое, впрочем, как и его одежда, лицо. Я подумал даже, что где-то мог видеть этого человека: кажется, среди рабочих коммунального хозяйства.
По зелёной глади, утвердившись со скоростью, мягко рассекая тёплую плазму воздуха, мы дошли до небольшого холмика, дежурившего около самой тропинки. Не велик ростом, но велик значением этот вечный страж – «середина пути позади». Эта фраза, вслух или мысленно, произносится всегда, независимо от направления. Вскоре выпятилась и краюшка леса.
– Давай пойдём по лесочку, – предложил Битюля (можно просто: дядя Беня). – Воздух там приятный и тенёк прохладный.
И наш катамаран чуть дал лево руля. Я тайком огляделся в очередной раз – ни-ко-го!
Две тёзки
Срубили по берёзке,
Потом ещё по ёлочке…
Девчонки – комсомолочки.
Хорошо, тому живется
Кого мамка родила,
А меня родил папаша
Мамка в городе была.
Я улыбнулся, но не сильно.
Кто сидит не развлекается,
Не танцует, не поет —
Пусть на нас не обижается:
В виде штрафа – рубль дает!
Сыпал путник свои шутки-прибаутки. Мы вошли в лес. Как только луг позади плотно закрылся шлюзами сосен, Битюля (ну и имя!) предложил сделать перекур. Он кинул сумку на землю и полез в карман за спичками.
«Не в поле, а в лесочке, выходит, буду я поленом костра», – как от холода от этой мысли стало потряхивать мою нижнюю челюсть. Лес нервно зашипел. Битюля прикурил папиросу и, щурясь, сквозь стиснутые зубы подозвал меня: «Иди сюда!». И, не сомневаясь, что я сейчас подойду, как крыса на флейту, он сосредоточился на содержимом своей ноши. Замер. «Вначале на органы порежет, а остатки в огне сокроет», – подумал я, но преодолевая волнение, спросил:
– Всё в порядке?
– Огурцов нет. Одни грядки, – не задумываясь ответил он и, засунув руку по локоть в мелкозубую пасть сумки, продолжил: – Насти, власти, профсоюз… Сам без… булок остаюсь! А, вот!
Он протянул мне сладкую ватрушку.
– Нет, дядя Беня, спасибо большое, я не проголодался!
«Сдобой маньяки заманивают», – четко анализировал я развивающиеся события.
– «Спасибо» на хлеб не намажешь и в карман не положишь. Ешь, пока рот свеж, а завянет – не заглянет. Проглоти́ть, а там как хотить.
Его, и без того дурацкие шуточки, стали напрягать. Мне не терпелось скорее дойти до деревни, где можно будет почувствовать себя уже в относительной безопасности.
– Да бери, не стесняйся, – он затянулся смачно. Всучил мне сдобу и другую себе взял. – Сейчас покурим, жевнём и дальше пойдём.
Но когда мы перекусили, мы дальше не пошли. Ему захотелось, понимаете ли, отлить.
– А как же, Санёк… на дорожку. Брызнем немножко. Давай, давай…
Мы стояли рядом. Я вспомнил как моему другу одноклассник так же полштанины нечаянно замочил… Дело было на дискотеке. Отошли они в кустики. Струя оказалась непредсказуемой. Дискотека на этом незапланированно для них закончилась.
Дискотека-то ладно… Я на всякий случай плавно развернулся, от греха подальше.
Далее (хотел сказать «вдруг», но это было не вдруг. Битюля не переставал поддерживать натужную беседу даже и на фоне журчания):
– Видишь, корявый какой?! Это его пчёлы покусали.
«…Пчёлы покусали…» Это как такое возможно?!» – я не посмел произнести это вслух.
– Да, – подтвердил он словно мои догадки. – А до этого шарики загнили. Был у нас один. Говорят, с детства шарики сильно любил… Вот он мне и нашпиговал… подшипниковые. Правда, он говорил, что больше нельзя, а я от жадности ему: давай ещё, давай ещё! «Наше ваше тревожить, что надвое помножить», – сказал мне тогда «шаровик» и не стал перечить. А я с тех пор всегда и всем говорю – жадничать не надо!.. Хотя долго позвякивали на моём валу подшипники… – Битюля умилённо примолк, словно услышал этот слесарно-бильярдный звон, зовущий в прошлое.