— Ты всю жизнь была такой решительной, такой простой, такой напористой, что заставляла меня думать, будто на самом деле ты никогда и не любила меня вовсе.
Совсем не заботил... не любила... не могла позволить этому человеку находиться рядом со мной шесть лет».
Он с самого начала так думал. Это недопонимание вызывало в сердце сильную боль даже после шести лет разлуки.
—Джейкоб … — я говорю очень медленно и легко, отчетливо проговаривая каждое слово. — Я любила тебя, в свое время. Но когда ты сказал, что хочешь со мной расстаться, мое сердце разбилось, правда разбилось. Меня выгнали из дома. И я пошла к тебе сказать, что мне нужно ехать во Францию. Я была вынуждена уехать туда, где могла говорить на собственном языке. Я всего лишь хотела тебя увидеть. Но ты сказал: «Мы расстаемся, Максим».
«Максим Миллер, раз нужно ехать во Францию — езжай, зачем ты мне это говоришь, кто я тебе, а? По сути дела, никто».
— Однако, хоть и сказала о расставании, я все же скучала по тебе. Приехав во Францию, постоянно думала о тебе, я правда сильно скучала по тебе... Хотела, чтобы ты дал мне надежду, хоть бы одно слово. В конце концов я набралась смелости и позвонила тебе, но трубку взял не ты. Она сказала, что ты не хочешь говорить со мной. Я стояла на улице и даже не знала, как найти дорогу назад, несмотря на то, что ходила здесь не раз. Я хотела кого-нибудь спросить, но тогда я даже не знала Джейкоб, мы вместе были шесть лет, не шестьдесят дней. Первые несколько месяцев ты снился мне почти каждый день. Долгое время я даже не хотела просыпаться, потому что во сне ты был рядом со мной.
— Второй и последний раз, когда я решила тебе позвонить...На самом деле я и не должна была этого делать, но мне было страшно. Я рано проснулась и обнаружила свою соседку по комнате. Она была единственной, кто стала мне хорошей подругой… и она умерла в ванной комнате. Приехала полиция и начала меня допрашивать, днями и ночами. Когда меня отпустили, казалось, что душа в теле вот-вот развалится… я лишь хотела к тебе. После того раза я для себя решила больше никогда не искать тебя. Джейкоб, это я скучала по тебе.
— Что-нибудь еще? — после долго молчания до меня донесся безразличный голос.
— Я… скучала по тебе, Джейкоб.
Человек — единственное в своём роде животное с душой и чувствами, особенно в переломный момент, когда он наиболее зависим от кого-то, кто чрезвычайно для него важен.
— Правда? Скучала по мне? Если бы ты дозвонилась до меня и рассказала все это... Тогда прости, что не был рядом.
— Джейкоб, я хотела увидеть тебя, я… искала способы вернуться, и не раз. Я бы…
«Отбросила бы самоуважение и заносчивость, я бы смиренно умоляла бы его».
— Но сейчас я не хочу тебя видеть, совсем не хочу… И если бы это было возможно, я бы хотела забыть все, что было между нами!
Я подняла голову и посмотрела на него. Он был потрясен, в конце концов схватив мои руки и медленно отпустив. Пошатываясь, он отступил на пару шагов и тотчас засмеялся:
— Ты такая жестокая. Говоришь такие слова, хочешь сейчас меня основательно пристыдить перед собой? Если я скажу, что ждал твоего возвращения, тебя не стошнит? Ха-ха-ха… видимо, я стал до такой степени жалок, что выгляжу забавно. Да и поделом, — он говорил и отступал, хаотично шагая.
Я смотрела ему вслед, его неизменно гордая спина выглядела уныло, а в сердце кололо: «Не допускай самообмана».
Я жестокая? Если после этого меня опять отвергнут, не смогу принять это снова. После того, как мне раз за разом причиняли боль, я не хочу ни на что надеяться. Если это называется жестокостью, тогда я буду жестокой.
Говорят, счастье имеет один облик, в то время как несчастье имеет тысячи обличий. Я испытала слишком много страданий, поэтому теперь я труслива будто заяц.
В это время на телефон позвонил Эд.
— Я разговаривал с другом по телефону, сейчас сделаю кое-какое дело и вернусь. Ты уже дома?
— Да, иди делай дела, — договорив, я обернулась. И, вопреки своим ожиданиям, увидела Калеба, стоявшего недалеко от уличного фонаря.
Как бы я не изменилась, к тебе это не имеет никакого отношения
Высокая фигура стояла в стороне, в выражении лица под тусклым светом едва различалась серьезность.
— Госпожа Миллер, — его голос проникающе-холодный.
Я не знаю, как долго он там стоял, и также не знаю, как много, в конце концов, он слышал. Я не подавала голоса.