Его глаза медленно открылись, и когда он увидел меня, в его лице появилось некоторое удивление:
— Максим, — голос был хриплым и грубым. Он протянул руку и взял меня за запястье.
— Я позову доктора, — я всеми силами заставляла себя успокоиться.
— Погоди-погоди, — он немного с трудом уселся, его глаза, подобные глубокому пруду, не отрывались от меня, — я в порядке, не уходи.
Мне было неловко смотреть на него, я отвернулась:
— Калеб, я не могу принять твои чувства только из благодарности.
— Я знаю, — сказал он, — просто я думал, ты не вернешься.
— Твой спектакль «нанеси себе вред, чтобы тебя жалели» удался на славу, — слегка усмехнулась я. Думая о том, что произошло, я всё ещё была удивлена. Если бы я не сообразила, что его ранение – не подделка, если бы я не была, как он говорил, достаточно «мягкосердечной»… Когда приехала полиция и скорая, я обнаружила себя с телефоном в дрожащей руке.
— Это из-за… угрызений совести?
Я посмотрела на него с каменным лицом:
— Не испытывай моё терпение.
Он криво улыбнулся:
— Максим, я правда не делал ничего подобного, — скорее всего, из-за ранения он выглядел немного уязвимей.
— Калеб, возвращайся в Англию, не приходи больше, — с глаз долой, из сердца вон, вместе с любовью и ненавистью. Все как с Джейкобом. Дюйм любовной тоски, что дюйм пепла. Когда тоска угаснет, любовь превратится в пепел.
— Я не могу, — он задумался, глядя на меня, затем потянул мою руку ко рту и поцеловал. Это нежнейшее прикосновение невольно заставило мое сердце трепетать, — Ты же уже простила меня, верно?
— Я не божество, не в силах прощать кого угодно.
Он прислонил лоб к моей руке и неразборчиво пробормотал:
— Ты… — после я плохо расслышала, — Сейчас и этого уже достаточно.
Я не поняла, почему Калеб так внезапно просто успокоился. Он показался мне очень странным.
— Отдыхай, - разжав его руку, я взяла рюкзак и пошла к выходу.
— Максим, — окликнул он меня, — я надеюсь, ты знаешь: я не сделаю что-то, что заставит тебя страдать. И еще… прости.
Я не ответила, открыла дверь и вышла. Его «прости» пришло с шестилетним опозданием, но сейчас подарило покой
Я вернулась в кампус. У Лян Айвэнь не вызвало ни малейших вопросов то, что я вернулась в комнату в одежде, сильно испачканной грязью. Мы всегда мало общались. За исключением того разговора о «принце в костюме» ранее.
Я искупалась и легла в кровать, невольно вспоминая Калеба. То, что я пережила в том туннеле, словно выкинуло меня из реальности. Думаю, за всю жизнь трудно будет забыть это.
И я не просто не забуду, а еще и запомню.
Раньше я получила сообщение от своей тети. Она спросила меня, не хочу ли я поехать работать в Финляндию и осесть там после окончания учебы. Я не близка со своей матерью, особенно после ее развода, но более близка со своей тетей. Скорее всего, потому что у меня с ней много общего, мы обе одинаково любим живопись, и у нас одинаковые взгляды на жизнь. Я стремлюсь к сердцу лишь одного человека, которого не брошу и через сто лет. Ее первый муж погиб в результате несчастного случая на стройке, а второй, отец Эда, умер от рака легких. У моей тети нет детей, Эд— ее пасынок, а я — единственный ее потомок, с которым у нее кровное родство. Поэтому она очень заботится обо мне и даже о моем обучении, за исключением первого года во Франции, когда я использовала деньги Роберта. Позже я полагалась на гранты, на которые подавала заявки, и финансирование моей тети, не говоря уже о расходах на жизнь.
Раньше я говорила тете, что мне не нравится жить за границей, но теперь я понимаю, что не важно, где живут люди: у моря или в пустыне. Главное - кто с ними, поэтому я поеду в Финляндию, потому что там мой самый близкий родственник.
На следующее утро я отправилась в библиотеку, чтобы проверить свою дипломную работу. Я не собиралась ехать в больницу навещать Калеба, на самом деле. События, сложившиеся в тот день, были для меня очень неожиданными.
В полдень я вернулась в общежитие, планируя собрать зимние вещи и пару книг для отправки в Финляндию. Перебирая вещи, я наткнулась на ту куртку. Теперь я точно могла быть уверена, что эта вещь Калеба .