— Посиди ещё полчаса часа, и потом вздремни немного, — он повернулся и сказал человеку, что стоял в дверях:
— Заходи, но только не шуми и не мешай сестре.
Я потерла переносицу.
— Можешь попросить его уйти?
— Мне нужно вернуться в компанию, — сказал он, слегка улыбаясь и мягко целуя меня в лоб.
— Эй!
— Я скоро вернусь, — сказал он и вышел.
Я честно высказала свое мнение ребенку:
— Предлагаю тебе выйти и поиграть.
— Старшая сестра…
— Иначе я попрошу водителя отвести тебя домой.
В конечном итоге, я читала, он играл сам по себе, и это было не так уж и неудобно.
— Сестра, — запыхавшись, вбежал Эдвард — Можно я покажу сестре фотографии? Смотри, что нашел, хи-хи… — хвастаясь редкой вещью, он достал фотоальбом.
— Братец положил его очень высоко, но я пододвинул стул и достал, — он встал на цыпочки, показывая, как высоко лежал этот альбом.
Я смотрела, как он еле-еле удерживает эту вещь, поэтому мне пришлось ее взять.
Я перелистнула пару страниц, некоторые фотографии заставили меня окунуться в воспоминания.
На малолюдной площади, на обочине дороги, в простом кафе сижу я в сером свитере, окидывая грустным взглядом людей, что ходили туда-сюда по проспекту.
— Сестра, на задней стороне что-то написано, но Эдвард не может понять…
Я перевернула фотографию и на ней действительно красивым почерком было написано:
[17 марта, солнечно. Она просидела на площади Согласия весь день. Я не знаю, как напомнить ей, что она должна принять лекарства, поскольку ее простуда не проходит. Доктор больше не прописывает ей таблетки от головной боли. И теперь она по собственной инициативе принимает снотворное… Все, что с ней происходит, заставляет меня волноваться. Я бесчисленное множество раз мечтал, как подойду к ней и скажу, что меня зовут Калеб. А потом она узнает меня. Я беспокоюсь за неё.]
Я отложила первую фотографию и посмотрела на другую. Я сидела на корточках, обняв колени, на крыльце у входа в Художественный музей в Ницце. Я была одета в простое черное платье, длинный подол которого уже промок, но я совсем не придавала этому значения и смотрела на дождливое небо.
[18 мая. Пошел дождь. Я начинаю ненавидеть здешний климат. Она не взяла зонт. Как всегда, не может о себе позаботиться. Вчера она порезалась канцелярским ножом от большого пальца до запястья на правой руке, рана была очень глубокой. В последнее время ее поступки весьма опасные… Я очень волнуюсь, но ничего не могу сделать. Лучше бы эти раны оказались на мне… по крайней мере, я бы меньше страдал]
Третья фотография — у входа в пекарню, я держу зонт и торт. Стою под карнизом, подставив руку под капли дождя. В глазах явно читается одиночество.
[24 сентября, дождь. Её день рождения. Я подхожу к ней, помогаю придержать зонт, провожаю ее до общежития, а потом говорю ей: «С днем рождения!» Раз за разом мечтаю об этом, но в итоге только и могу, что встать неподалеку и сквозь завесу дождя сказать:
— С днем рождения, Макси]
Четвертая фотография: разлитые краски на земле, слезы в уголках моих глаз, начатая картина маслом, разорванная в клочья и брошенная на землю. Досада, обида, грусть на моем лице. Такое отчаянье, такая ненависть.
[3 января, облачно]
Больше ничего не написано, лишь след от ручки, которую яростно расписывали.
…
— Что случилось? С тех пор, как ушел Эдвард, ты все смотришь в одну точку.
Калеб вышел из ванны, высушил волосы и, обнимая меня, лег рядом. Я протянула руки и обняла его шею, прижимаясь как можно ближе.
Он действительно очень много сделал для меня, и нечего так удивляться, но…
— Калеб…
— Гм?
— Спасибо тебе, спасибо, что всегда был рядом.
Я поцеловала его.
— Подаришь мне те фотографии?
Он на мгновение остолбенел, он все понял. Сконфуженно улыбнулся, затем протянул руку и обнял меня:
— Это мой самый драгоценный дневник.
— Ты хочешь поторговаться со мной?
Он улыбнулся:
— Раз уж ты сама так сказала, что ты можешь предложить взамен? А я уж посмотрю, достаточно или нет.