Вечерело. Вообще-то врачевательница уже продрогла — пора бы отправляться к себе в палатку, но… Она продолжала упрямо сидеть на завалинке у полевой кухни. Почти скрытая от посторонних глаз, она могла подолгу наблюдать за упражняющимися курсантами. Но сколько она не твердила себе, что её просто завораживает зрелище четырёх десятков синхронно двигающихся парнишек, взгляд то и дело тянулся к одному из них.
— Моих немощных высматриваешь? — раздался голос прямо над ухом, заставив девушку вздрогнуть. — Вон они, с краю. Смотрю, оклемались. Только сегодня ещё двое слегли, я им велел оставаться в палатках.
— В палатках? — Дея возмущённо развернулась к сержанту. — Брунор, почему ты не отправил их ко мне? Если снова слегли, значит, точно инфекция…
— Брось, — вполголоса бормотнул сержант, оглядываясь. — Если бы инфекция, слегли бы всем отрядом… Оно тебе надо? Дай ещё тех травок. Помогли же.
Дея вздохнула, бросила последний взгляд на крепкого темноволосого новобранца в центре площадки — не удержалась — и зашагала к лечебному пункту. Сержант затрусил следом.
Она с ностальгией вспоминала те времена, когда их отряд состоял почти полностью из лекарей и их помощников. Всё было просто и понятно. Они становились лагерем в тылу сражений и принимали раненых. Иногда вирошцы терпели поражения, и медицинский отряд тут же отступал. Пару раз не успевали — колдуны врывались в лагерь, обыскивали каждый угол. Врачевателей и пальцем не трогали.
Всё изменилось, когда бои с колдунами утихли, но вместо этого разразилась война с Пенором. Почти всех целителей отправили на южный фронт, оставив Дею за старшую с молоденькой помощницей. Потом превратили их лагерь в подобие перевалочной точки (читай: проходного двора), через которую непрестанно проезжали то обозы с продовольствием, то мрачные конвои пленных, то какие-то важные чинуши с охраной. Каждые несколько дней вокруг командирской палатки вырастало оцепление — проходило очередное секретное совещание. Такой образ жизни, надо сказать, доставлял массу неудобств: как на цыпочках ни ходи, никогда не знаешь, чем снова не угодишь нервному командованию.
А потом, несколько десятков дней назад, без всякого предупреждения привезли с полсотни растерянных мальчишек-добровольцев. Днём позже явились трое инструкторов — в их числе старый знакомый, сержант Брунор. И лагерь, некогда строгий, опрятный и по-лекарски аккуратный, превратился в невесть что. Не то медицинский, не то перевалочный, не то тренировочный. А чего стоила та процессия освобождённых из ареносской тюрьмы и последовавший за ней поток раненых… Дея не спала несколько ночей, совсем с ног сбилась. Но именно тогда она встретила окровавленного, застенчиво ухмыляющегося мальчишку с тёмными волосами и зелёными глазами, комплекции настолько внушительной, что казался раза в два крупнее неё самой…
И в два раза младше. Да, госпожа врачевательница, нечего засматриваться на юнцов.
Дея раздражённо фыркнула, мысленно влепила себе затрещину и принялась рыться в тюке с лечебными травами.
— Держи, — не очень приветливо буркнула она, вручая сержанту мешочек. — Имей в виду, это предпоследняя порция. Кто-нибудь ещё заразится — объявляем карантин.
Лицо Брунора вытянулось. Ясное дело, идея о карантине практически накануне выпуска драгоценных курсантов ему была вовсе не по душе. Чёрт бы его побрал, нужно будет сходить осмотреть парней самой.
— Ужин, — нарочито-бодро сообщил сержант, приподняв полог и потянув носом воздух. — Идёшь, Дея?
— Нет, — поколебавшись, отозвалась врачевательница. — Чуть позже.
Брунор чуть разочарованно хмыкнул и исчез за пологом.
Дея замерла посреди медицинского шатра, невидящим взглядом уставившись на раскладной походный стол. Одна из ножек шатается, нужно починить… Стопка бумаг на крышке — заключения по последним пациентам, просмотреть, перебрать… Всё не то.
Мысль ускользала — некая важная, значимая мысль, пришедшая в голову во время наблюдения за курсантами. Что-то связанное с ним — с Ароном?
Она зацепилась за эту догадку, опустилась на табурет, сжала руками голову, пытаясь вспомнить… Если бы не чёртов сержант со своими поносящими мальчишками…