И снова все надежды рушатся. Заставляет отдать накопившуюся силу земле, и всего-то. Ведёт назад.
***
Лишь только отец поправляется, мужчины уезжают. «Воевать», — носится в воздухе. Остаются лишь мальчишки, старики да женщины. За себя постоять умеют почти все, но этого недостаточно, чтобы дать отпор целому отряду, стремительно наступившему из-за южных холмов. Крики, топот копыт, переполох.
Нож умело выбивают из моих рук ударом ноги, хватают за волосы, тащат к родительскому шатру. У входа — ещё один бандит, точно так же держит за косу выцарапывающуюся сестру.
«Эта тоже его, что ли?» — спрашивает он на вирошском.
«Конечно, глянь: девки похожи как две капли, только у тебя постарше».
Постарше? Сестра глядит недоумённо: и впрямь, она-то за прошедшие с того дня девятнадцать лун вытянулась, округлилась, а я не изменилась, разве что ещё сильнее похудела.
Заталкивают внутрь, бросают на пол. Мама уже там, прижимает к себе малыша. Тянется к нам с сестрой, ласково гладит по дрожащим плечам — обеих.
«У него здесь ещё мать, командир, не можем найти», — бурчит один из чужаков.
«Чёрт с ней, этого достаточно», — отвечает худой человек со злым, острым лицом.
Их трое в палатке. Я прикидываю, нельзя ли что-нибудь сделать — может, хотя бы мама с братом смогут…
«Бесполезно, мелкая, — перехватывает мой метущийся по шатру взгляд разбойник у входа. — Снаружи наши люди на каждом шагу».
«Ну, чего тянуть, командир, проучим подлеца Рави? — торопит другой, жадно поглядывая на маму. — Боги сердитые, вы гляньте, какая красотка! Везёт же некоторым мерзавцам!»
«Баба моя, — перебивает командир. — Берите девчонок. Вам же нравится, я знаю».
Двое чужаков переглядываются и разражаются мерзким хохотом.
«А пацана кому?» — издевательским тоном, сквозь смех интересуется один из них.
«С пацаном поработаем. Такие, как Рави, не заслуживают права продолжать свой род», — он вытаскивает из ножен на бедре короткий кинжал и направляется к братишке.
Сестра вскрикивает, вскакивает на ноги и тут же попадает в медвежью хватку чужака.
«Ишь, какая — нетерпеливая!»
«Ну так начинай», — безразлично отзывается главарь и вырывает брата из объятий матери.
Малыш душераздирающе кричит, предчувствуя беду.
Закрываю глаза — в них всё равно темно от гнева. Ну же, проклятая сила, не всё тебе небо да землю сотрясать?
Бежит, бежит по венам. Наполняет ладони — горячая, тягучая гуща. Руки поднимаются сами — а дольше достаточно лишь мысли, слабого сигнала. Как удачно — все трое рядом, увлечены своим делом, ко мне почти спиной…
С запозданием мелькает страх: не задеть бы малыша…
Вспышка, треск, грохот. Тишина.
Полотнища шатра напротив больше нет. Там, снаружи, слышатся крики, кто-то зовёт на помощь. В дыру заглядывают чьи-то обескураженные лица. Я не смотрю на них. В тихом отупении разглядываю лежащие на земле изломанные тела — вперемешку любимые и ненавистные. Перевожу взгляд на свои ладони — как они умудрились такое сотворить?
Прежде, чем кто-либо успевает понять, что произошло, с громким треском ломается деревянная опора. Тяжёлое верхнее полотно рушится сверху, накрывая спасительными волнами, скрывая от этого мира, от людских взглядов, от того, что только что случилось.
Но и здесь не скрыться — кто-то настойчиво пробирается под ткань, тянет за руку. Покоряюсь — какая теперь разница. И только после нескольких минут бега узнаю бабулю.
«Слушай, родная, — она воровато оглядывается и запихивает меня за шатёр, где хранятся ящики с продуктами. — Их лошади — у южной коновязи. Сейчас не до тебя, пока разбираются, что стряслось. Беги!»
***
Не знаю, почему все оставили меня в покое. Сарбаниды могли бы разыскать. Та банда, чей предводитель погиб, тоже могла бы. Ведь толком и не прячусь.
Выживать труднее, чем было бы сдаться и умереть. Грошей от случайных заработков едва хватает на еду, иногда — на ночлег. Не жалуюсь. Много не надо. Но вирошцы — недружелюбный народ, когда дело доходит до отбросов общества. Здесь нет ни попрошаек, ни уличных артистов. Зато полным-полно уличных банд.