Несколько раз ловят и мучают, отбирают всё, что находят. Трижды — ловят и отправляют в приюты, больше напоминающие тюрьмы, за исключением того, что сбежать из них — проще некуда.
Дни складываются в луны, луны отсчитывают год…
Хозяин одной из самых грязных забегаловок, где довелось драить полы, смотрит долго и задумчиво, интересуется моим возрастом, недоверчиво качает головой. Потом спрашивает, на что я готова ради денег. Получив безразличный ответ, кивает и за локоть отводит к какой-то толстой неряшливой тётке, залитой духами так, что глаза щиплет. Та оглядывает со всех сторон, морщится, бормочет что-то про тощего цыплёнка. Но кивает и отправляет отмываться. После этого, не говоря ни слова, наряжает в нелепое детское платье и заплетает волосы в две совершенно дурацкие косички.
То, что происходит потом, уже совершенно не трогает. Я — колдунья, средоточие зла. Вся в крови — не в чьей-нибудь, а самых близких людей. Больнее всего жгут пятна крови братишки. Куда падать ниже?
***
Мытьё посуды — сравнительно приятное занятие, особенно если учесть, чем приходилось заниматься последние десять лун. Можно позволить себе погрузиться в бездумную дремоту, пока руки работают. Но в дверном проёме бесшумно появляется человек, прислоняется к косяку и долго, пристально смотрит. Раздражает.
«Тридцать за час, сто за ночь, — выпрямляюсь, не выдержав. — Но только когда закончу здесь».
«А за всю жизнь?» — в его голосе слышится смех.
Резко поворачиваюсь, чтобы отчитать шутника, но узнаю лицо и пронизывающие глаза, даже несмотря на то, что одежды монаха он сменил на обыкновенный вирошский костюм.
«Пойдём, — протягивает руку, — не бойся, зла не причиню».
Решила бы, что сон, да такие сны не снятся.
Грязной полутёмной посудомойни больше нет. Есть — заледенелая скала под ногами и огромное, невообразимо огромное небо впереди. Далеко внизу, прикрытая лёгким покрывалом тумана, разлеглась долина с блестящей ниточкой реки; впереди едва угадываются величественные очертания гор с внушительными снежными шапками.
Замираю, зажмуриваюсь от слепящего солнечного света, подставляю лицо колючим поцелуям порывистого ветра. Жива, что ли?
Внезапно кажется нелепым кошмаром всё то, что случилось с прошлого мига несомненного счастья — там, на круглом мокром камне посреди лесного ручья. Неужели ничего не было?
Но с пальцев на снежный наст под ногами ещё капает мыльная пена. Значит, было. Не пригрезилось.
На плечи ложится что-то мягкое и тёплое. Рассеянно подхватываю кусок некрашеного шерстяного полотна, укутываюсь. «Пошли, — говорит мой похититель. — Познакомишься».
Разворачиваюсь к нему. Внезапно становится совсем не всё равно: кто этот человек, что это за место, зачем и как он меня сюда привёл, и кто так жаждет со мной познакомится? С чего начать, пока не знаю, поэтому просто стою и напряжённо смотрю на него.
Молодой, высокий, хорошо сложенный мужчина. Светловолосый, загорелый, как и все мендорийцы. Неужели мы и впрямь сейчас в горах Менда, за многие дни езды от Вироша?
Видимо, взгляд стал непривычно осмысленным — монах тепло улыбается.
«Как же мало тебе надо было, чтобы прийти в себя!»
Мало? С недоумением оглядываюсь на сумасшедший пейзаж, перевожу взгляд на засыхающую пену на руках.
«Меня зовут Юр. Идём, он ждёт».
***
Сырой ветерок ласкает щёки и голые плечи. Там, внизу, ещё лето, но так высоко в горы оно не так и не добралось — робкая весна сразу сменилась осенью.
«…Мир устроен совсем не так, как мы думаем. Не так, как мы воспринимаем его своими ограниченными органами чувств, своим несовершенным разумом…»
Но как, учитель?
Монахи на тренировочной площадке внизу уже часа два выполняют одни и те же движения. Медленно, словно у них в запасе вечность. Энергия эфира подчиняется только самым терпеливым. Что бы они сделали, если бы энергия текла у них внутри?
«…Мы, мендийцы — хранители гармонии. На гармонии держится хрупкое равновесие. Нарушь его — и мир погибнет. Мы стараемся не вмешиваться, но придёт время — и нам придётся защищать его…»
От кого защитить, светлый? Кто угрожает равновесию?
На этот раз даже не вздрагиваю, когда Юр бесшумно, как всегда, подходит и садится рядом. Лишь внутри что-то сладко ноет. Стоит чуть повернуть голову — и наткнёшься на его улыбку. Но надо ли…