Удар пришёлся в нижнюю челюсть, под скулой. Вспышка резкой боли была короткой — сознание выбило мигом.
***
Приходил в себя долго, тягостно. По ощущениям — несколько часов. В мозгу пойманной в силки птицей билась мысль: нужно очнуться. Нужно быть там, нужно помочь. Потому что каждая минута, которую он теряет в отчаянной борьбе с забытьем, может иметь непоправимые последствия.
Но открыв, наконец, глаза, он обнаружил, что отключился от силы на несколько секунд. По-прежнему шёл жестокий бой среди кустов и скамеечек; по-прежнему гремели барьеры, выстрелы и команды Борсела. И Карина всё так же сидела на земле, зажимая ладонями рану между ключиц — только теперь рядом с ней стоял на коленях Ортей.
— Сюда! — рявкнул куратор, найдя глазами Марка. — Шевелись!
Марк и сам был бы рад, если бы тело слушалось и двигалось хоть капельку быстрее. Теперь в голове билась одна-единственная мысль, почти молитва: только бы не блокатор. Пожалуйста, только не блокатор. Иначе — всё пропало.
— Почему убрал барьер? — зашипел куратор, не отрывая глаз от торчащей в горле младшей стрелы, как только Марк на трясущихся ногах приблизился.
— В меня попало… — челюсть едва шевелилась и безумно болела. — Чёрт, Орт, надо вытащить…
Карина хотела что-то сказать, но лишь закашлялась. Из уголка рта потекла тонкая алая струйка.
— Не шевелись, кому сказал! — зарычал куратор.
— Орт, что там у вас? — обеспокоенно крикнул Борсел.
Марк вздрогнул, только сейчас осознав, что сражение в самом разгаре. Завертел головой. Странно: ареносцы почти не атаковали, лишь держали барьеры. И тем не менее отовсюду неслись крики и звон оружия.
— Справляемся, — отозвался Ортей, зачем-то ощупывая шею младшей сзади. — А вы?
Борсел лишь фыркнул. Марк наконец понял, что люди бьются друг с другом: кажется, подоспели королевские гвардейцы. И насколько можно было судить, перевес сил был на стороне последних, и излишней жалостью к противнику они не страдали.
— Иди сюда, — велел наконец Ортей Марку. — Держи ей руки. Рина… Поняла, да?
И если расширившиеся глаза рубры можно было счесть за положительный ответ, то сам Марк не понял ни черта. Но послушно опустился на землю рядом и крепко обхватил её запястья за спиной.
— На счёт три, — произнёс Ортей, перерезая острым полем половину древка стрелы, ту, что с оперением. — Не вздумай кричать, связки сократятся, хуже будет. Раз… два!
Марк, в общем-то, всякое уже повидал. Но её дёрнувшиеся от боли руки, зрелище прорывающего кожу острия, брызнувшая следом кровь, отброшенная куратором в сторону окровавленная половинка стрелы — это всё оказалось немного слишком.
— Чёрт, вроде же зажал сосуды, — выругался Ортей. — Марк, помоги остановить…
Вокруг доносились голоса, кто-то его окликал, требовал ответа — но он не понимал ни слова. Только две вещи его интересовали в этот момент: остановить кровь, упрямо бегущую из раны, и не отключиться самому. Первое после нескольких попыток удалось — и Марк, придерживая пожелтевшую, едва живую наставницу за плечо, пустил себе в запястье хороший электрический импульс, чтобы обеспечить и второе.
Кто-то настойчиво отодвинул его в сторону. Марк повернул голову: Азира, обеспокоенно ощупав рану одногодницы, принялась забинтовывать ей шею. Он хотел подняться на ноги, но не дали: сразу несколько рук схватили, не давая двинуться, а высокая рубра с тёмно-рыжим пучком на голове, что-то строго приказав, запустила пальцы ему в волосы. Марк понял, что у самого всё лицо в крови — натекла откуда-то с макушки; да ещё и челюсть теперь ныла так, что не представлялось возможным говорить.
— Всё хорошо, — успокаивающим голосом, словно ребёнку, приговаривала Эйтана. — Это пустяки, сейчас вылечим. В два счёта заживёт.
Марк поводил глазами, пытаясь понять, что происходит, но обнаружил лишь столпившихся вокруг товарищей. Все глядели с сочувствием. За их спинами проглядывались обломки парковых украшений и развороченные растения.
— Вы! — рявкнул Ортей по-авийски и добавил очень нелицеприятный эпитет. — Кто нам объяснит, какого лешего сейчас произошло?