– Папа! Папочка! Прости меня, папа. Я не для себя. Я вообще не ради денег, папа. Ты слышишь меня? Ну скажи что-нибудь.
– Встаньте, господин Шейман! И сядьте на стул. Да, сюда. – Свиридов пододвинул к себе чистый лист бумаги, постучал пером о дно чернильницы. – Разговариваем мы с вами хоть и под запись, но не для протокола. Однако это не значит, что я приму за правду ваши выдумки, буде вы решитесь тут сказочничать. Это понятно?
Вопрос был адресован Меиру, но кивнули оба Шеймана.
– Ходить вокруг да около не станем. И меня, и отца вашего интересует один вопрос: зачем? Я же прекрасно понимаю, что вы не собирались забирать из тайника драгоценности, а рассчитывали именно на вознаграждение за указание их местоположения, так?
Меир кивнул.
– А если бы отец не разместил объявление?
Мальчишка сглотнул, вытер рукавом глаза.
– Прислал бы записку. Я и не ждал, что он сто тысяч предложит. Мне бы и половины хватило.
– На что?
Меир шмыгнул носом и выдавил, еле сдерживаясь, чтобы снова не разрыдаться:
– Я не себе. Честное слово.
Ювелир неожиданно грохнул кулаком по столу так, что вздрогнул даже Свиридов:
– Эзра?! Это ты, шельма, его подговорил?! Я так и знал!
– Нет, папа, да ты что, – быстро забормотал Меир. – Эзра вообще ни при чем! Я хотел… Я просто… Я Лейбу помочь хотел…
– Что? – снова обмяк Шейман-старший.
– Я… Я на свадьбу ему хотел… Ты же не разрешал ему… А он уйти хотел… А жил бы он на что? Вот я и придумал… Ключ у него вытащил… От цветочного… Все равно же ты бы ему денег дал, если б он на правильной женился… А что ж с того, что она тебе не нравится, если он ее любит? И куда бы он ушел? Как он без нас-то жил бы? А мы без него?.. – И не сдержался, заревел в голос.
Старик изумленно хлопал глазами, слушая этот не очень связный рассказ, а когда Меир принялся плакать, сам достал огромный мятый платок, закрыл лицо и задергал плечами.
– Ради меня? – раздалось от двери. Никто и не заметил за объяснением, как в кабинет вошел Лейб Ицхакович. – Ради меня? Вот дурак!
Меир бросился к брату, тот обнял его, погладил по волосам, по спине, успокаивая. Старый Шейман тоже поднялся со стула, кинулся к сыновьям. Так и стояли они какое-то время: младший сын рыдал в объятьях старшего, старший как-то блаженно улыбался, а отец пытался обнять обоих разом и причитал:
– Мальчики мои… Золотые вы мои…
Свиридов какое-то время молча наблюдал за этим изъявлением родственных чувств, но, когда стало понятно, что сцена затянулась, громко кашлянул и спросил у стоящего в стороне Эзры:
– Господин Симонович, не желаете присоединиться? А я пока за матушкой пошлю. Чтобы, так сказать, все семейство мне тут паркет слезами поливало.
Ицхак Эфраимович оторвался от сыновей, подошел к Эзре, посмотрел, запрокинув голову, ему в глаза – и обнял.
– Прости, сынок.
– Так, ну довольно, ей-богу! – хлопнул по так и не замаранным листам Александр Павлович. – Вы и его сейчас на слезу пробьете!
Старик подошел к Свиридову, наклонил голову и тихо спросил:
– Что будет с Меиром? Я готов заплатить, пан полковник.
Александр Павлович молчал. Мальчишка повернулся к нему, но глаз не поднимал, разглядывал паркетные плашки. Однако и слезы тоже лить бросил. Лейб и Эзра, напротив, глядели на Свиридова, почти не моргая. Через минуту таких гляделок Лейб решительно отодвинул брата, загородил его собой и твердо произнес:
– Вот что, господин полицейский, это все сделал я! И другого не докажете. Я от слов своих не отступлюсь! Рано ему в тюрьму. А я одно виноват, из-за меня все!
Свиридов ничего не ответил. Просто встал, достал из несгораемого шкафа ту самую тощую папку, которую листал в понедельник утром, сунул внутрь сверток со ста тысячами и протянул старому ювелиру:
– Вот. Это мой свадебный подарок вашему старшему сыну. А заявлением вашим с протоколами можете обернуть розги, когда станете сечь младшего. И чтоб я вас здесь больше не видел.
Старик дрожащей рукой взял папку, посмотрел на сыновей, на Эзру, на Свиридова. Медленно поклонился последнему.
– Знаете, как переводится мое имя с иврита, пан полковник? «Тот, кто будет смеяться». Это значит, что я должен быть самым умным, чтобы посмеяться над всеми. А сегодня оказалось, что старый Ицхак Шейман не самый умный. Не увидел того, что сумел увидеть маленький Меир. И один молодой гой. Ицхаку Шейману стыдно. А когда еврею стыдно, он делает самые правильные вещи. – И он повернулся к младшему сыну, поклонился: – Спасибо за науку, сынок. – Подошел к старшему, протянул ему газетный сверток с деньгами и тихо, но четко произнес: – Твой выбор – мой выбор, сынок.