В Павловске, правда, никаких вещей в камере хранения не оказалось. Наверное, веселый коммерсант перепутал с дорожной усталости вокзалы. Это, конечно, немного Настасью огорчило: время уже было к пяти часам, и ехать на ночь глядя в какую-нибудь Гатчину очень уж не хотелось. Хотя были все основания верить, что за такую свою рассеянность новый жилец накинет еще несколько блестящих монеток, так что можно и потерпеть, чай, не графского сословия Настасья Зотова, не переломится.
Но день, раз уж начался хорошо, к вечеру решил, что менять настрой ни к чему, – на стук никто в нехорошей (или уже хорошей?) квартире не откликнулся. Настасья на всякий случай постучала еще, погромче, приложила к замочной скважине ухо – и только после этого со спокойной душой отправилась к себе. Даже еще и «спаси Господи» шепнула и крестом себя осенила, что не придется сегодня в страшной квартире ночевать. И в первый раз за все время с той памятной фотосъемки в инженерской квартире уснула девушка легко и не видела во сне ни темных пятен на цветочной диванной обивке, ни странно обрезанного профиля черноглазой самоубийцы, ни подрагивающей бело-серо-красной массы.
Утром, еще затемно причесавшись, умывшись, подвязав чистый передник, Настасья сбегала на угол за булочками с сахарной помадкой, заварила кофе и в половине десятого, как и было уговорено при посуле четвертной, стояла с подносом перед дверью. Прислушалась – тишина. Постучала аккуратно носочком сапожка. Опять тихо. Поставила поднос на пол, подергала ручку. Заперто.
Госпожа Котович жила двумя пролетами ниже, в бельэтаже. Получив в наследство от покойного героя Крымской войны небольшое именьице под Ярославлем и пару доходных домов в столице, в том числе и тот самый, со злосчастной квартирой в Лештуковом переулке, Инесса Ивановна, и ранее не отягощенная по причине бездетства излишними хлопотами, теперь и вовсе повела сибаритский образ жизни: из имения выписала себе кухарку, дворника и Настасью Зотову, которая вскоре стала прислугой за все – и горничной хозяйской, и экономкой, и даже сдавалась генеральшей в аренду особо важным квартирантам. Сама же счастливая вдова завела обычай просыпаться по осенне-зимнему времени ближе к полудню, да и по-летнему тоже не с петухами вставала (буде их можно было отыскать в Петербурге не в ощипанном виде, петухов тех). Завтракала около двух часов дня, и потому раньше этого времени Настасья к ней никогда не заходила. Но здесь все-таки отважилась: очень уж как-то тревожно стало за молодых красавцев. Не случилось бы чего, ох, не к добру они так вчера деньгами разбрасывались. Лиговка хоть и не близко, а все ж не за морем.
Хозяйка, конечно, тоже встревожилась: сотенная сотенной, но хотелось бы эту сотенную лицезреть каждый месяц, а не искать сызнова жильцов и отводить глаза, объясняя, куда предыдущие квартиранты подевались. Потому Настасью не заругала, оделась быстро, подхватила кольцо с ключами и так припустила на второй этаж, что горничная за ней еле поспевала. У двери споткнулась об оставленный поднос, опрокинула кофейник, но и тут лишь молча посмотрела на медленно расплывающееся по замытым доскам черное густое пятно, перекрестилась и отперла дверь. Настасья зажмурилась, перешагнув вслед за генеральшей порог квартиры, и тоже перекрестилась.
– Господа? – Голос Инессы Ивановны заметался по коридору. – Господа, вы дома?
Прошла на цыпочках в гостиную. Настасья, открыв один глаз и тоже приподнявшись зачем-то на носочки, просеменила за ней. Никого. Только саквояж на кофейном столике да запах жареного мяса. Видно, ужинали коммерсант с помощником прямо здесь.
Дамы остановились у двери в спальню.
– Господа? – снова вопросительно повторила хозяйка и громко постучала. Не дождалась опять ответа, подергала ручку – тоже заперто. Погремела ключами, вставила в замочную скважину, провернула. – Господа, мы входим! – Толкнула дверь. – Это что?.. – И замолчала.
Настасья, как была зажмурившись, высунулась из-за плеча генеральши и снова осторожно приоткрыла правый глаз – интерес-то сильнее страха, это уже известно. На кровати на перепачканных кровью простынях сидел абсолютно голый мужчина. Причем Настасья сначала увидела, что это именно мужчина, но устыдиться не успела. Потому что у мужчины того не было головы. Были ноги, руки, плечи, но шея заканчивалась знакомой бело-серо-красной массой. Уже теряя сознание, Настасья успела подумать: «А вот и сны мои новые». И провалилась в темноту.