На третий день повторился маршрут из первого: Казанская часть, общество «Россия», дом. С той лишь разницей, что весь путь был проделан пешком, несмотря на мерзкий холодный дождь. Кунцевич несколько раз пожелал своему визави провалиться под землю за то, что тоже был вынужден плестись за ним на своих двоих, ежась от попадающих за воротник прорезиненного плаща холодных струек. Но Гилевич и без этих проклятий к исходу третьего дня выглядел неважно: складка посреди лба не разглаживалась, папироса почти не покидала его рта, а под конец своего маршрута он и вовсе так обругал подлетевшего к нему на площади мальчишку-газетчика, что даже городовой крякнул и поднял бровь на такое несолидное поведение вполне респектабельного с виду господина.
Вечером, докладывая в очередной раз об итогах дневного наблюдения и с удовольствием отхлебывая в паузах обжигающий крепкий чай, Роман Сергеевич, дойдя до эпизода с продавцом газет, спросил начальника:
– Ей-богу, Владимир Гаврилович, может, отдать ему тело брата? Смотрите, как убивается. И так человеку нелегко, да и мать еще, думается, ему добавляет веселья. Да и не по-христиански это, если уж разобраться.
Филиппов пригладил усы, поднялся:
– Тут во всей этой истории мало христианского, не находите, голубчик?
Владимир Гаврилович достал портсигар, предложил коллеге, сам закурил, отворил окно, впуская в прокуренную за долгий день комнату влажный октябрьский воздух, прислонился к подоконнику.
– Вам ничего не показалось странным?
Кунцевич пожал плечами, понимая, что вопрос, скорее, риторический и служит прелюдией к дальнейшим рассуждениям.
– А я вот вижу как минимум два весьма любопытных факта. Первое – где мать покойного? У нее погиб сын, а пороги нашего учреждения обивает не она, а брат усопшего? Это, по-вашему, как – по-христиански? И вопрос номер два: что так настойчиво пытается получить этот самый брат от страховой конторы? Не здесь ли прячется мотив? Что скажете, голубчик?
Кунцевич снова неопределенно покачал головой:
– Прикажете выяснить?
– Нет-нет, вы продолжайте наблюдение. Только уж зонтом не манкируйте, не хватало мне еще вашей простуды. И так службу некому справлять. И вот что – ежели завтра наш Константин Серафимович снова решит заглянуть в «Россию», вы уж, голубчик, мне протелефонируйте незамедлительно.
Похоже, начинать рабочий день не с крепкого чая, а с телефонного разговора становилось уже традицией. Владимир Гаврилович с сожалением посмотрел на дымящийся стакан, с досадой – на черный телефонный аппарат. Трезвонил тот, что стоял на столе, городской. Радовало лишь то, что так рано звонить из канцелярии градоначальника не могли – не имел генерал-майор Драчевский обыкновения беспокоить в дополуденные часы своих подчиненных. Филиппов чуть было не позволил себе смалодушничать и вовсе проигнорировать эту черную тарахтелку, но вспомнил о ротмистре Кунцевиче и Константине Гилевиче и все-таки снял трубку. Чутье не подвело – из аппарата донесся приглушенный шепот ротмистра:
– Владимир Гаврилович? Слышите меня? Опять в страховое заявился. Видно, скандалил, потому как его под локоть вывели, почти что вытолкали.
Филиппов потер висок, подгоняя мысль.
– Вы вот что, голубчик, – если он отправится теперь домой, то и бог с ним, возвращайтесь на службу. А если побежит к нам документ о смерти брата опять требовать, то летите стрелой к нему домой, расспросите дворника, с кем он живет. Не нравится мне, что мать покойного и беспокойного похожа на призрак. Существует ли она вовсе? А я пока в «Россию» наведаюсь.
Владимир Гаврилович дал отбой, схватил с вешалки пальто, но только сунул правую руку в рукав, как аппарат заголосил снова. Чертыхнувшись, Филиппов свободной рукой схватил трубку, прокричал:
– Что еще?
На другом конце повисла пауза, а после знакомый голос удивленно произнес:
– Простите?
Чертыхнувшись еще раз, но теперь уже мысленно и в свой адрес, Владимир Гаврилович опустился в кресло – накаркал сам, кроме себя и некого винить. Видно, что-то разбудило столичного голову раньше обыкновения, и ничего хорошего это не сулило.
– Виноват, Даниил Васильевич. С агентом разговаривал, подумал, что он опять телефонирует. Доброе утро.
Драчевский грозно хмыкнул и заговорил уже без удивления: