Простите, тетушка, не стану больше про это. Так и вижу, как вы строки эти читаете и плачете да шалью глаза утираете. Так не печальтесь, есть у меня, чем вас обрадовать, не думайте, что я тут лодырем в Москве просиживаю, брюки последние протираю. Устроился я на службу к одному коммерсанту, очень деятельному. Всех идей его описывать не стану, к чему вам эта скукотища, расскажу лишь, что взял он меня в себе в секретари, жалованье определил превосходное, так что папенькины капиталы пускай лежат и множатся пока. А вы, чем рыдать над моими поруганиями веры, лучше поставьте в ближайшее воскресенье свечку за успех всех начинаний Андрея Серафимовича Антонова, моего нового патрона. Мы с ним в столицу по делам собираемся, так пусть уж помогут нам высшие силы.
Кланяйтесь от меня соседям, скажите, что помню их и часто в мыслях своих обращаюсь к тем дням, когда все мы были вместе, все рядом, и из забот было лишь успеть с реки к чаю.
Крепко обнимаю, ваш любящий племянник Саша».
Владимир Гаврилович отложил последнее письмо Прилуцкого в стопку уже перечитанных ранее. Всего писем было семнадцать штук, и все оказались похожи одно на другое, будто написаны по «письмовнику»: приступ, в котором непременно упоминалась тетушкина подагра, длинный абзац про терзания Александра Алексеевича из-за смерти отца, а завершалось послание сообщением последних сведений о происходящем сейчас с отпускным студентом. В финале объятья, то крепкие, то нежные. Складывалось ощущение, что письма тетке стали для Прилуцкого этакой успокоительной терапией, помогающей смириться с утратой.
Письма эти Владимир Гаврилович перечитывал несколько раз на дню, лишь бы как-то разнообразить очередное ожидание. Деньги Прилуцкий с парижского счета действительно успел снять. А пока по каналам министерства внутренних дел сносились с местной полицией, пока убеждали Сюрте Женераль в важности дела, письмо с почтамта тоже успело найти своего адресата. Оставалось или ждать известий от смоленского почтмейстера, или надеяться, что какой-нибудь внимательный французский блюститель порядка опознает в случайном прохожем беглого студента. Аркадий Францевич даже предложил Филиппову заключить пари, какое событие случится раньше, но на наблюдательность парижских полицейских никто ставить не захотел. И оба оказались правы.
Ровно через десять дней после поездки в Смоленск в кабинете Филиппова раздался междугородний звонок. Чеканный и слишком радостный голос, который почему-то всегда появляется у провинциальных чиновников при общении со столичным начальством, доложил Владимиру Гавриловичу, что на имя мещанки Козиной Алены Степановны сегодня утром получено письмо из Парижа, от Прилуцкого А. А., и продиктовал совсем уж короткое сообщение:
«Тетушка, деньги получил, спасибо. Оставшиеся шли тоже, в тот же банк. Напиши, как вышлешь, на почтамт, на мое имя. Твой Саша».
Филиппов еще раз пробежал глазами только что записанные под диктовку строчки, покрутил левый ус, посмотрел на настенный календарь. Вторник. «Норд-Экспресс» из Петербурга отправляется в Париж по средам и субботам. «Сибирский экспресс» из Москвы ходит только по пятницам. То есть если завтра выехать из Петербурга, то письмо смоленской тетушки можно будет опередить на два дня!
Поблагодарив обладателя верноподданнического баритона, Владимир Гаврилович повесил рожок, удовлетворенно потер руки и даже не удержался от радостного восклицания:
– Попался, голубчик!
До Рождества было еще довольно далеко, однако вечерний Париж окатил вышедшего из гостиницы Филиппова таким количеством гама, света и иллюминации, что казалось, словно праздник в самом разгаре. Публика на улицах центральной части города была весела, молода, улыбчива и очень шумна. Целые компании перемещались от одного кафе-шантана до другого, время от времени добавляя к электрической энергии уличных фонарей разряды добродушного хохота, звон бутылок и хлопанье пробок. При этом, к величайшему удивлению Владимира Гавриловича, полицейские, дежурившие на улицах, не только не делали гуляющим замечаний, но даже будто бы одобрительно улыбались.