Поддавшись витающему в воздухе легкомысленному настроению, русский гость занял маленький столик на улице в одном из ресторанчиков на Рю Монторгей, заказал бутылку анжуйского и с полчаса наблюдал за царящим вокруг весельем. Поймал себя на мысли, что в России подобное поведение как-то резко заканчивалось вместе со студенчеством и жизнь взрослая почти сразу прятала веселье внутрь заведений, не выплескивая на улицы. То ли климат дурной? То ли жизнь иная? Но парижане показались Филиппову какими-то более свободными, беспечными. Почему-то сразу сделалось грустно. Владимир Гаврилович тут же поправил себя – он пил вино на одной из самых разгульных улиц французской столицы в фешенебельном районе. Поди, на окраинах сейчас темно так же, как у нас за Обводным каналом, и из прохожих только сквозняки да крысы. Но веселее от этого внутреннего диалога не стало. Посмотрев на оставшееся в бутылке вино, Филиппов подумал, а не забрать ли его в номер, но как-то сразу расхотелось и пить, и наблюдать за чужой радостью. К тому же завтра требовалось иметь голову ясную. Потому, заказав лишь сандвич с ветчиной, моцареллой и помидорами между двумя ноздреватыми кусками белого хлеба (и черт его знает, откуда у них в ноябре свежие помидоры), Владимир Гаврилович попросил завернуть еду с собой и вместо намеченной еще в Петербурге прогулки к Эйфелевой башне направился в номер. Там съел купленный бутерброд под черный чай и завалился спать.
А утро началось с сюрприза неприятного. Явившись на почтамт к открытию, Владимир Гаврилович купил выпуск «Нового времени» и устроился в уголке на расстоянии, позволяющем тем не менее слышать все, что происходит у стойки выдачи корреспонденции до востребования, намереваясь наблюдать за посетителями поверх газетного листа. Но первый же разворот оглушил сыщика: прямо по центру полосы с происшествиями помещалась заметка, сообщавшая русскоязычным читателям о том, что по «известному публике делу инженера Гилевича» сыскной полицией Петербурга командирован в Париж специальный сотрудник для проведения «следственных действий по задержанию предполагаемого душегубца».
Высказав про себя все, что он думает о свободной прессе и пронырливых журналистах с их алчной потребностью в сенсациях, Владимир Гаврилович поднялся и двинулся было к газетному киоску, намереваясь выкупить весь имеющийся в наличии остаток газеты, но боковым зрением заметил какое-то необычное оживление у стойки выдачи, с которой он собирался не спускать глаз. Высокий господин в сером шерстяном пальто, котелке и синих очках резко покинул середину очереди и направился через зал к выходу, комкая на ходу газету и что-то бормоча себе под нос.
– Стойте, Гилевич! – громко рыкнул Филиппов. – Бежать бесполезно – на улице у входа двое полицейских в автомобиле. Закончилось ваше лицедейство и чехарда со сменой личностей!
– Как вы поняли, что это я, а не Прилуцкий?
Гилевич сидел на стуле посреди маленького кабинета, выделенного французскими коллегами российскому сыщику для первой беседы с его подопечным. Владимир Гаврилович подождал, пока задержанный сотрет платком в скованных наручниками руках слой грима со щеки, скрывающий действительно довольно большое родимое пятно, отклеит усики, и только после этого ответил:
– Письма. Сперва мы решили, что короткие письма из Парижа так малосодержательны из-за душевной травмы, перенесенной молодым человеком после убийства. Вы, кстати, как? Спите нормально? Но чем больше я читал те сообщения, что передала нам тетка Прилуцкого, тем яснее становилось – из Франции нам пишет не Александр Алексеевич. Во-первых, судя по реальной переписке, тот был человеком, склонным к самокопанию. А здесь такой повод еще больше порассуждать о тленности бытия и ценности жизни. Во-вторых, в своих записках вы ни разу не назвали Козину по имени. Прилуцкий же, напротив, всегда в приветствии писал «дорогая моя тетушка Алена» и обращался к ней на «вы», во всех семнадцати письмах. С чего бы ему вдруг менять свои привычки, отказываться от именования и тыкать? И тогда мне подумалось: а что, если автор последних писем просто не знает, как зовут его адресата? Вдруг тетка в своих письмах не подписывалась именем. Проверил – и верно. В той корреспонденции, что мы обнаружили в квартире Прилуцкого, в подписи неизменное «любящая тебя тетя», а на конвертах только «Козина А. С.» Кто такая эта А. С., ежели не знать? Анна? Аглая? Анастасия? Не угадаешь. Ну и третье – та самая короткость сообщений. Длинное письмо – риск, что знатоки почерка и привычек покойного могут что-то заподозрить. – Владимир Гаврилович протянул Гилевичу папиросу, помог прикурить, затянулся сам. – Но больше всего, знаете, за что я себя ругаю? За то, что не раскусил вас сразу же, когда вы приходили ко мне на Офицерскую. За то, что поверил в вашего брата вместо того, чтобы дернуть за эту фальшивую бороду. Не пришлось бы тогда столько недель выслушивать от начальства. Растерял, признаюсь, я хватку при талантливых помощниках да в кабинетной работе. Ну ничего, в среду мы с вами сядем в поезд, двое суток вам напоследок на мягких диванах, а там уж, пардон, голубчик, кайло вам в руки да пожизненная каторга. А пока до среды парижские коллеги любезно согласились предоставить вам номер с зарешеченным окном. Кормить тоже пообещали.