– Нет. Этот не кается. Но ничего, посидит еще денек-другой – сознается. Он это. Больше некому.
– Ну не знаю, – пожал плечами Маршал. – Мотива не вижу. Общих дел у Храпко с покойным не водилось, что денег в конторке не будет – знал. Бывают, конечно, выродки, которые себе высшую цель в оправдание придумывают или просто так, удовольствия ради могут убить. Но второе обычно с детства видно: слабых колотят, животных мучают. Храпко, как мне рассказывали, не из таких. А для высшей цели умом не дорос.
Шаталин кивнул:
– Так и есть. Болван, каких поискать. Ну а кто же, коли не он? Есть соображения?
– Имеются.
Савва Андреевич, как гусак, с готовностью вытянул шею, но тут открылась дверь, и ввели сторожа. На вид парню было около двадцати, невысокий, худощавый, с большими крестьянскими руками, которыми он наминал коричневый картуз, в пиджаке явно с чужого, более широкого, плеча. За сутки на щеках высыпал рыжеватый кудрявый пушок, не сочетавшийся с взлохмаченной почти черной шевелюрой и будто углем нарисованными бровями, сходящимися над переносицей. Темные глаза, острые скулы, нос средний – закончил про себя словесный портрет Константин Павлович.
– Садись, Храпко! – рявкнул Шаталин и для пущего эффекта еще и грозно прищурил левый глаз.
Эффект возымелся даже избыточный – бедный сторож не сел, а упал на стул, да еще и ноги под себя подтянул. Маршал нахмурился на рьяного пристава и, кажется, впервые за полгода пожалел о своем статском положении.
– Савва Андреевич, я бы чаю с удовольствием выпил. И вот Степану – как вас по батюшке? – повернулся Маршал к часто моргающему Храпко.
– Игнатич, – пробормотал сторож.
– Степан Игнатьевич тоже выпил бы чаю. Покрепче и с сахаром, будьте добры. И не спешите, дайте нам четверть часа.
Шаталин сверкнул из-под бровей, но вышел, даже дверью не хлопнул.
– Степан Игнатьевич, меня зовут Константин Павлович, и я здесь по просьбе господина Заусайлова. Он не верит, что вы виноваты в смерти Бондарева. И я должен доказать, что он прав. Он ведь прав?
Из глаз Храпко в два ручья хлынули слезы, он размазывал их по заросшим щекам картузом и невнятно бормотал:
– Барин… Ей-богу, барин… Христом-богом… Да я б ни в жисть… Собаку не пнул ни разу… Спасибо, батюшка Алексан Николаич… По гроб, ей-богу…
Маршал подождал с минуту, потом решительно тряхнул сторожа за плечи:
– Соберитесь, пожалуйста. У нас всего пятнадцать минут, больше нам Савва Андреевич не даст. Перестаньте стенать!
Храпко еще раз всхлипнул, но причитать перестал, с готовностью уставился на Константина Павловича.
– Расскажите в подробностях, что происходило в аптеке в ночь убийства. С того момента, как вы заперли в семь часов дверь. Кто приходил, кто что хотел – все.
Степан вытер рукавом последние слезы, затараторил:
– Так чего ж, все ж уже рассказывал. Ну, извольте, мы завсегда. В семь, значится, как положено, дверь запер. Ключ в карман, вот сюда. Женька к себе пошел, он со мной особливо не разговаривает, ученый больно. Я, значится, на склад сходил, дверь проверил. Потом девка прибегала соседская, должно, в четверть восьмого, для барыни своей капель валериановых взяла. Часов в восемь, не позже – я как раз чайник на спиртовке согрел, – Антон Савельевич заходили. Сказали, что за деньгами. Со мной чайку выпили. Они обходительные, не чураются, завсегда готовы словом перемолвиться. Потом ушли. Это уж половина девятого, значится. Я еще посидел чуть да спать лег. Прям сморило после его ухода. А проснулся уж засветло, на ходиках уж седьмой час был. Пошел Женьку будить, а там… он… лежит… руки раскинул… – По щекам юноши снова потекли слезы.
Маршал нахмурился, уцепился за мелькнувшую мысль:
– А после ухода господина Ильина вы Бондарева видели?
– Нужен он мне больно. Да и не любил он, чтоб я к нему ходил. Раз как-то заглянул, так он мне дверью чуть лоб не расшиб. Должно, боялся, что я его с мысли собью.
– С мысли? С какой мысли?
– Он почитай кажную ночь письма писал, по полночи свечи жег. И получал часто. Думаю, от барышни.
– Почему?
Храпко почесал лохматый затылок, пожал плечами:
– Дык как тут объяснить. Видно же все: читает он то письмо, а сам лыбится, как будто боженьку увидел. Ясно, что от зазнобы.
– А откуда вы знали, что он свечки жег и письма писал?
– Дык через окошко видел. Я курить на двор выхожу по нескольку раз за ночь. Так он чуть не до петухов сидит, перо кусает да пишет.
Маршал нахмурился, порылся в папке, нашел опись личных вещей Бондарева. Писем в списке не было. Ни одного.
Скрипнула дверь, пятясь спиной, вошел пристав, развернулся – в руках был поднос с двумя стаканами чая в серебряных подстаканниках и вазочка с колотым сахаром.