Константин Павлович снова взял блокнотик, быстро в нем что-то начеркал, вырвал страничку и тоже поднялся, протянул листочек женщине:
– Это адрес участка и моя фамилия. Если муж объявится – пусть придет ко мне. Лучше, чтобы сам пришел.
Уже в коридоре, прощаясь, сыщик задержался на пороге, указал на лежащий рядом с дровами топор:
– Ваш? По виду совсем новый.
Альбина бросила испуганный взгляд на пол.
– Наш. Старый куда-то запропастился. Наверное, Францишек пропил.
Владимир Гаврилович подергал тяжелый амбарный замок на въездных воротах, с сомнением посмотрел на кованые проушины, на тяжелые петли в локоть длиной, повернулся к ротмистру Кунцевичу:
– Сбивайте его к чертовой бабушке, голубчик.
На долгие и настойчивые стуки и в дверь, и в эти самые ворота до этого никто не отозвался, потому и решил сыскной начальник попасть внутрь указанного Ковалем хабановского дома таким неделикатным способом.
Кунцевич подсунул короткий ломик под дужку замка, поплевал на руки и резко повернул. Замок отозвался металлическим скрежетом, но не поддался. Зато немного отошла от воротины та самая проушина. Ротмистр вогнал свое орудие в образовавшийся зазор, чуть передвинул, увеличив длину рычага, и снова дернул. Замок повис на оставшейся скобе, и ворота подвинулись навстречу полицейским.
– Ну что ж, прошу. – Владимир Гаврилович потянул створку, пропуская вперед Маршала и местного пристава Рыжова.
Двор оказался по лиговским меркам довольно большим, саженей, пожалуй, десять квадратных, но почти половину его занимали роскошные сани с раскинутыми оглоблями. Слева была стена дома с раскрытой дворовой дверью, справа сарай с распашными воротами, видимо, конюшня. И ни единого следа на недавно легшем снегу.
– Роман Сергеевич, конюшня ваша с господином Рыжовым, – кивнул Кунцевичу Филиппов. – А мы с Константином Павловичем осмотрим человеческое жилище.
Дом и с улицы выглядел небольшим, всего в два окна. Внутри же он и вовсе оказался однокомнатным. Осмотр занял меньше десяти минут ввиду скудности обстановки: давно нетопленная печка с полатями, занимающая чуть не треть помещения, грустящий в печи небольшой холостяцкий чугунок с околевшей кашей и, казалось, намертво застывшей в ней серой деревянной ложкой, кровать, накрытая лоскутным одеялом, две подушки, стол, под которым пряталась одинокая табуретка, цветные картинки на дешевых бумажных обоях трудноразличимого рисунка да закопченная икона в углу под рушником и с погасшей лампадкой. Кое-какая одежда висела на вбитых прямо в стены гвоздях: пиджак, суконные штаны, несколько рубах и летняя фуражка – вот и весь гардероб. Ни сундука, ни шкафа – видно было, что жилище временное, наемное. Не отыскав ничего интересного в комнате, осмотрели при свете динамического фонарика сени. Обнаружился только кнут со сломанным кнутовищем да старый хомут, непонятно почему не выброшенные. Вернулись во двор одновременно с выходящим из конюшни Кунцевичем. Тот нес на вытянутых руках какую-то кучу тряпья.
– Что-то обнаружили, Роман Сергеевич?
Ротмистр молча кивнул и принялся развешивать прямо на оглоблях саней найденные вещи: черный пиджак, полосатые мужские штаны, рубаху и короткое пальто.
– На рубахе и пиджаке, похоже, кровь, Владимир Гаврилович. В сене было зарыто. Лошадей нет.
Маршал сходил в дом, вернулся с другим пиджаком. Померили по плечам – сошлось.
– А здесь вон еще что, господин Филиппов, – пробасил, выходя из конюшни, пристав. – В лошадиной поилке нашел. Хорошо, что воды почитай не было, иначе б проглядел. – Аккуратно, будто младенца, Рыжов держал на руках обледенелый топор с темным, затертым топорищем.
Через час в кабинете начальника было многолюдно: сам Владимир Гаврилович восседал на своем председательском месте под портретом императора, Маршал устроился на любимом подоконнике с папиросой и пепельницей, Свиридов расположился за приставным столом, в торце которого заканчивал вещать о результатах своих скоропостижных исследований новых улик доктор Кушнир.
– Так что совершенно точно могу заключить, да-с, что пятна на одежде – это кровь, и кровь человеческая, ну и с большой доли вероятности берусь предполагать, что это кровь нашего чурбанчика, да-с, прошу прощения, приклеилось к языку прозвище, – резюмировал Павел Евгеньевич и выпустил к потолку облачко ароматного трубочного дыма. – Топор же, увы, пролежал в воде достаточно долго для того, чтобы не сохранить никаких следов. Ни крови и плоти, ни отпечатков. Только две зарубки крест-накрест. Может, помогут найти хозяина.
– Константин Павлович? – повернулся Филиппов к окну.