– Откуда у вас это? – удивленно спросил Маршал.
– В России живем. У каждой бабы в приданом имеется. По первому мужу недолго пришлось поносить, а теперь уж, видать, натаскаюсь.
Константин Павлович поднялся, но Альбина махнула рукой.
– Обождите. Посидите еще немножко. Страшно мне одной чтой-то.
– А дети где?
– У соседки. Сейчас, продохну маленько да пойду за ними.
Она еще раз сходила в коридор, кинула в печку несколько чурбаков, чиркнула спичкой, и через десять минут в квартире потеплело. Потом опять ушла, вернулась с тряпкой, притерла темные лужи у кровати. Маршал понимал, что такими рутинными делами женщина пытается отогнать мысли о свалившейся на ее плечи беде, и просто молча наблюдал. Наконец, снова чем-то погромыхав у печки, Альбина возвратилась в комнату, вымыла руки, сполоснула лицо, долго, до румянца, терла застиранным полотенцем щеки и лоб, а после уселась за стол напротив Маршала.
– Я сегодня все бумаги оформлю, и завтра сможете забрать тело. На похороны деньги есть?
– Ваши не тратила.
Константин Павлович вытащил из бумажника две купюры, положил на стол.
– Вот, берите. Берите-берите. Гордость гордостью, но у вас дети.
Снова помолчали. И снова первым заговорил Маршал:
– Как же вы теперь? Здесь останетесь или к родителям вернетесь?
Альбина горько усмехнулась:
– К родителям… Им бы себя самим прокормить, куда мне еще такую ораву на старые шеи вешать. Отдавали одну – а получат пятерых едоков. Да и ехать на что? Нет уж, будем здесь выживать. Ох, что ж за жизнь-то такая людская тяжкая? У вас, чай, полегше? Али так же? И для чего люди на этот свет нарождаются? Чтоб вот так вот мыкаться? Я ж какая красавица была, вы бы видели. На меня паны оборачивались. Да только не ровня панам оказалась. В полюбовницы звали, а замуж – подвинься, свои панночки есть.
– Что же, вас силой замуж выдали?
– Почему силой? – Альбина ослабила узел платка. – Я особо и не отказывалась. Интересно было поскорее взрослой стать, узнать, как оно так – с мужем-то жить. У нас в доме отец всегда был главным, но маму слушал. На людях сам себе хозяин, но на деле без ее совета почти ничего не решал. Руки никогда не поднял ни на нее, ни на меня. Я и думала, что у всех так. Да с Адамом, первым мужем, так и было. Любви особой не получилось, но жили ладно, мирно. Дочку баловал, меня тоже. Как мог.
– Что с ним случилось?
– Холера. Я с одной Таськой осталась. А тут Францишек. Я его так по молодости называла, еще в Величке. Он же еще тогда ко мне сватался. Отец не отдал. То ли чуял что-то, то ли просто мужа побогаче хотел. И вот снова объявился. Он же совсем другой был тогда. Отыскал меня, когда еще Адам жив был. Караулил у дома, провожал, Таське гостинцы таскал. Не брешу, ей-богу, даже цветы мне приносил. На старой закваске даже вроде бы любовь промеж нас была. А как мужа схоронила, так в тот же день к нему и переехала. С дитем. Мы тогда на Разъезжей жили – на первом этаже лавка, над ней квартира в три комнаты. С парадной ходили, не как сейчас, а как люди.
– И как же все изменилось?
– А водка все и изменила. Как вторую девку ему родила, так и начал он к бутылке прикладываться. А я что, виноватая? Кого бог дал, тому и радуйся. Поначалу просто пил. Раньше-то как лавку закроет, так домой сразу. В воскресенье после церкви, бывало, на извозчике гулять ездили. В Таврический сад али в Юсупов. Я с коляской, как барыня. Таська с красным петухом на палочке. И Францишек: грудь колесом, цепка от часов, усы накрученные. А тут зачалось: замок на дверь повесит – и в кабак. Так все и пропил. Бить начал. Ругал по-всякому. Больше, конечно, что одних баб ему нарожала. Некому дело передать. Потому, видать, и пропил дело-то. Лучше, чем бабе-то доверить.
– И на что же вы жили? На его торбы?
Альбина хмыкнула.
– Он свои торбяные барыши все пропивал. Ума хватало только оставлять на ткань да нитки. Да и то не во всякий раз. Сама я шить начала. Машинку купила, когда лавка еще у нас была. Сперва просто себя да девок обшивала. Потом поняла, что он больше пьет, чем торгует. Думала, сама справлюсь с торговлей-то, да разве ж мужик у бабы упряжь купит? Не бабское дело. А чего там мудреного? Вот и зачала помаленьку людям шить да перешивать. Кому юбку, кому жакет, кому мужнины портки. Франц даже вроде как в чувство по-первой вернулся. У нас же баба что лошадь – кормят, пока пашет. А тут и пашет, и мужа с дитями сама кормит. Вроде как устыдился. Да не хватило его надолго. Ежели кто заглянул в штоф, в нем и потонет. А потом еще и за Хабанова лупить начал. Чуть дома не застанет – и зачинает песню: «Где шляешься, курва? У Васьки свово». И за виски – да по полу возить. Я уж заказчиков домой стала звать, только бы из дому лишний раз не выходить. Но на базар-то ходить надо? Девок кормить, нитки-тряпки покупать? Вот и ловила зуботычины хоть в праздник, хоть в будни.