Собачники гуляюти вечером, и утром.Собачники грызутсямежду собой попутно.
В словесном поединкевладельцев речь крепка.И лают злобно псинки,срываясь с поводка.
В собачьей перепалкестоит истошный вой,как будто бы хабалкина рынке в выходной.
Собачатся отчаянно,питомцы и собачники.Безумные хозяева —сошлись в своей горячности.
В открытое окошкосмотрю во двор за ними.Поглаживая кошкукричу: «Не будьте злыми!»
«Рассвет влюблён в оконное стекло…»
Рассвет влюблён в оконное стекло,ниспослан новый день и мне в награду.Под музыку Ванге’лиса светло,кружи́тся карусель снегов по саду.Скрипит перо не зная языка,должно быть где-то я перестарался,когда писал и думал – на века,но в тот же миг внезапно пробуждался.Старик февраль вылавливал форель,встречая деву оттепель, смущался.И снова затевалась канитель,фонарь в безбожном холоде качался.
«Пью сырую воду из-под крана…»
Пью сырую воду из-под крана,не пишу стихов высоким штилем.Был дружок, от синьки умер рано,всем двором его похоронили.
Только мама в горе безутешна:над могилой сына слёзы лила.А зима в тот год была бесснежной —холм земли ничуть не обелила.
В небе бился под луной хрусталик,фонарей под утро свет погас.С фотки улыбался одноклассник,всматриваясь пристальнее в нас.
«Это облако пьянства над прежним двором…»
Это облако пьянства над прежним дворомпроливалось слезами детей.Я смотрю в окна прошлого, старенький дом —снова полон незваных гостей.
Осовело глядят вдаль телячьи глаза,в мутном вареве скрылась луна.Тихо падает детская в омут слезаи уже не до сна, не до сна.
Мне, как будто не выйти из дома назад,бабка с дедом сидят за столом.Облетевшей листвой спит заброшенный сад,ночь в сияньи плывет голубом.
«Восьмимесячным взял меня дед…»
Восьмимесячным взял меня деди отправились мы в Брянский край.А в плацкартном вагоне соседв подстаканнике пьёт крепкий чай.
Ест руками варёную курицу,на газете яиц скорлупа.Дед от летнего солнышка жмуритсяна руках крепко держит меня.
Я гляжу на него восьмимесячный,он счастливый и пиво не пьёт.И сияет, путь держит намеченный,тихо-тихо мне что-то поёт.
Про бескрайний простор нашей родины,как советский солдат на войнебил фашистов на разные стороныи втащил этот мир на спине.
В накрахмаленной белой рубашке дедприжимает к груди он меня,а с перрона нам лают дворняги вслед,в завершении долгого дня.
Я не сплю, запустил пальцы в бороду.Улыбается дед мне в ответи качаемся в такт вместе с поездом,на двоих у нас с дедом билет.
«Изумрудный тархун в стакане…»
Изумрудный тархун в стакане,за копейки в советском детстве.Как пятнадцать республик по грани,я насчитывал по-соседству.
Ключ под ковриком притаился.И вповалку хрущёвка спит —вчера Ваня сосед женился.Он, пока что ещё, не бандит.
Пару лет знать стране до развала.Дед был плотником, он бы собрал,но его очень скоро не стало,перестройка – была сигнал.
Я вдыхаю дымок самокрутки,струйкой тонкой курю в окно.Сосед Ваня помешан в рассудке,совладельцем он стал казино.
В расточительной жизни многоразных женщин, друзей, врагов.Ослеплённой была дорога,небеса были без облаков.
Но в попутчики лезет расплата.Сосед Ваня молитв не просил.Он и в Бога не верил, без матаникогда о Нём не говорил.
Пуля вывернет речь наизнанку:за любое словцо отвечать.Сосед Ваня свернул самобранку,а чего ещё стоило ждать?
Мне на плечи не сядут ангелы,я не жду, когда глас протрубит —в путешествии между стоянкаминестерпимо душа болит.
Непородистый и неладный яв покаянии Матерь прошу —защити, и кадят пусть ладаномнадо мною, пока я дышу.
Недолюбленный и раздетый,вновь бессонница рвётся ко мне.Это я тридцативосмилетний —сам сгораю листвой в огне.