А небо! Белоснежная луна неспешно и важно плыла по бархатному покрову, расшитому сотнями тысяч алмазных россыпей. «Разве придумаю я что-то лучше творения Элриды? — подумал Шамак. — Вот платье, достойное развода моей помощницы!» с этими словами он протянул руку кверху и, ухватив край ночного неба, принялся наматывать на локоть полотно, тихо напевая и думая о недостижимом море скрытым от него сейчас горной грядой, лесами, степями и пустошами:
Лунное небо, блик на воде,
Сонное море шепчет во тьме.
Алмазы небес, лик высокой луны,
В безмолвье ночи сняться дивные сны.
Шелест волны, мимолетная тень,
Пускай на востоке не брезжит же день.
Безмолвные горы, дыханье ночи,
Пусть не мерцает огарок свечи.
Пение ветра, безбрежный простор,
Сейчас темнота, остальное потом.
Мир отдыхает, звёзды горят,
Волны на север безмолвно спешат.
Горы и небо, время, песок —
Всё в этом мире имеет свой срок.
Ночная прохлада, чернь высоты,
Сыны мы и дочери бархатной Тьмы.
Эту песню он придумал сам и сейчас, вкладывая в неё магию, превращал её в заклятие.
Когда полотна стало достаточно для платья, Шамак раскинул его перед собой и уложил на воздух. Затем сорвал с неба рассыпь звёзд, намотал на палец шелест деревьев и травы и задумчиво глянул на луну. Не то! Он вдруг исчез, чтобы через миг появиться вместе с тканью на Сколе. Приказав ночи на три часа сменить день, Владыка простёр руки к небу и воскликнул:
— О, Мааль! Прошу, дай мне луч своего света, Ночная правительница, госпожа ночных цветов и теней! Я хочу пошить платье для моей прекрасной помощницы!
Мир потемнел. Над Раванной распахнула объятия ночь. Мааль, самая белая из всех существующих лун, медленно поднялась из-за горизонта и, когда Шамак протянул руку чуть выше, луч чистейшего белого света скользнул прямо ему в ладонь.
— Спасибо тебе, белая царица, хозяйка лунных дорог на воде, указующая путь! — с этим вскриком Владыка обернулся к расстеленному полотну.
Теперь у него было всё, что нужно. Нижнюю юбку — из лунного света, верхнюю, со складками на бёдрах — из ночного бархата. Сшить сонным шелестом деревьев и травы. Приделать лиф и рукава и расшить россыпью звёзд, где в нити, где просто кинутых причудливым узором. А рукава... Чем же отделать рукава? Шамак огляделся. Взгляд зацепился за крошечные золотые и зелёные огоньки в траве. Светлячки! Он отобрал золотых и, спросив разрешения у жучков, забрал у них огоньки этой ночи. На следующий день светлячки снова наберутся солнечных лучей и снова будут сиять и переливаться, радуя глаз и указуя путь. Из золотых огней Шамак сплёл тончайшее кружево и пришил его по краям рукавов. Платье было готово. Мааль ненадолго прилегла на небесные подушки, а Шанганна заняла своё законное место, чтобы день мог завершиться должным образом. Ничто не должно нарушать порядок мироздания.
***
Красивое время закат, особенно в жару. Деревья незаметно темнеют, выделяясь кружевной листвой на также темнеющем небе. Тёплое солнце рыжей лисицей ложиться на нежно-розовые перины облаков. Выше — голубое небо с подсвеченными пурпуром рваными облаками. На нём мельтешат чёрные силуэты птиц. Ниже в синей туманной дымке выступают сонные, изморённые дневным зноем холмы. Травой на вершинах они чешут облака и оттого те снизу похожи на вату. А совсем внизу, среди камыша и травы блестит, переливается в последних лучах тихое озеро. Вот уже от низких редких ракит, подметающих ветками берег, поползли по ребристой воде длинные, зыбкие тени. Вот озеро раскрасилось в фиолетовый, синий, голубой и розовый.
Скоро солнце и небо окрасятся в алый, облака сверху станут сиреневыми, а снизу точно маками расцветут — это их солнце своими красными лучами подсветит. В воздухе зависнет тяжёлый дух дыма и пыли, и даже прохладный вечерний ветер не сможет его разогнать. Потом пару раз капнет дождик, прибивая пыль и дым, и понесётся лёгкой птицей над травой ночная свежесть.