Серебряные, золотые, жёлтые, алые и багряные листья кружились в причудливом танце. Парк был создан Владыкой для лано и обычно в нём царило то время года, которое ему хотелось. Ньелль украдкой посмотрел на сосредоточенное лицо Шамака и решил пока повременить с вопросами. Владыка о чём-то усиленно размышлял. Вместо этого юноша решил пока насладиться прогулкой.
Ньеллю нравилось исследовать парк. Проходить мимо витых стволов, венчанных розовыми и белыми облаками, по широкой дорожке из жёлтого камня, прямо до фонтана со сверкающими рыбками и водными нимфами. Там из камней была выложена круглая площадка. На ней всегда стояли деревянные лавочки со спинками, а неприметная дорожка слева вела в сокрытую кустами сирени белую беседку, в которой всегда царил столь любимый гердами полумрак, рассеиваемый редкими лучами, которым удавалось пробиться сквозь густые шапки.
Но если не сворачивать к беседке, то впереди, сквозь кроны вишен виднелось другое дерево. Вечное Древо. Старая глициния с необъятным серебряным стволом очень полюбилась Мирэилу — он часто на ней прятался от своей секретарши.
От дерева разбегались узкие дорожки, также мощёные жёлтым камнем. По одной из них можно было дойти до живописного лесного озерка, через которое был перекинут высокий деревянный мост, парящий в воздухе. Дальше дорога начинала виться между старыми могучими соснами. Там была Чаща и Ньелль часто ходил туда с Люгсом. В Чаще всегда было темно и можно было наткнуться на удивительных гигантских зверей, водившихся там в изобилии.
— У тебя конечно же есть вопросы, — не спросил, а, скорее, констатировал наконец-то вынырнувший из мыслей Шамак, убедившись, что перед именно Ньелль, а не Эфир.
Ньелль задумался. Вопрос у него было примерно столько же, сколько лет Шамаку, но заваливать ими и так наверняка уставшего герда было бы невежливо, поэтому Ньелль мысленно выделил несколько главных.
— Всемать правда выглядит как маленькая девочка?
Шамак дёрнул плечом:
— Я бы не сказал, что она вообще хоть как-то выглядит.
— Но ты говорил...
— Я говорил, что она предстала в образе девочки и, вероятно, девочка — это отражение её сути и эмоций. Но уж точно не её самой в полном объёме. Я ответил на твой вопрос?
— Думаю, пока да.
Они помолчали.
— Тогда почему ты не задаёшь следующий?
Ньелль сомневался. Этот вопрос появился у него ещё давно, однако он боялся его задавать. Но раз Шамак настаивал:
— Шамак, а если убить всех плохих существ, останутся одни хорошие?
— А сам как думаешь?
— Думаю, что это неверное утверждение.
— Правильно думаешь. Добро и зло — понятия весьма спорные и относительные. Уже на этапе определения злых существ возникнут вопросы. Но, если даже и удастся определить, что такое зло и искоренить его, как думаешь, если добрые убьют всех злых, кем они станут?
— Такими же злыми?
— Да, потому что тот, кто возомнил себя судьёй и решил, будто может распоряжаться жизнями других, нарушает все законы мироздания. Разве может добро разрушать? Конечно нет.
— А кто должен быть судьёй по законам мироздания?
— Разумеется те, кто создал и продолжает поддерживать миропорядок, те, кому известны законы.
— Герды?
— Не обязательно, но мы должны стоять во главе суда, чтобы он был справедливым.
Юноша немного помолчал, переваривая информацию и формулируя новый вопрос.
— Ты сказал, что добро и зло понятия относительные, потому что добро для одного, может быть злом для другого?
Шамак улыбнулся:
— Ты сам ответил.
— Тогда как ты оцениваешь зло?
— С точки зрения наносимого мирозданию урона. Например, убийство комара на болоте сложно считать большим злом (хотя для самого комара это безусловное зло), потому что один комар хоть и важен, но не на столько, чтобы бить тревогу. Вот убийство всех комаров во всех мирах нанесёт вред природе и поэтому должно сурово наказываться.
— А что насчёт людей? Или других разумных существ?