Моран, по несколько раз на день приходила проверить Владыку, но он никак не реагировал на её появление. Красавицу это расстраивало, но, увы, сделать она ничего не могла. Владыка не реагировал даже на появления собственной дочери, что уж говорить о ней, простой служанке.
Девушка прикусила губу. Если она хочет добиться титула, силы и независимости, она должна стать женой Владыки. На придворную знать чары её красоты действовали безотказно, но Владыка замечал её даже реже, чем Анну. Старшая лано всегда была на виду, безупречно вежливая и безукоризненно бесстрастная. Может, Владыке нравятся ледышке, раз уж он так приблизил к себе Анну?
Если бы Люгс сейчас мог слышать мысли Мораны, он бы непременно фыркнул и обругал её за подобные мысли о своём старшем брате. Уж ему-то точно было известно, что чистокровные герды, такие, как его обожаемый брат, были не чувствительнее кухонного ухвата. Они могли испытывать гнев, а могли быть спокойны и умиротворены. На этом их победы на эмоциональном поприще заканчивались. Но Моран об этом, разумеется, никто не сообщал, а сама она за все годы так и не смогла догадаться.
Повторное хрипение, а затем и рычание оповестили о полном пробуждении хозяина замка. Полог из тяжёлого тёмно-синего бархата был, как всегда, поднят к потолку, к которому крепился вместе со вторым пологом из лёгкого белого тюля при помощи золотого обруча. Моран оценила изодранные в клочья одеяла, неосторожно распоротую клыками подушку и пущенные на ленты простыни и тихо вздохнула. Как бы Владыка не был осторожен, после первого же кошмара постель превращала в груду ниток и перьев, а подушки и вовсе приходилось менять каждое утро — сказывалась привычка Владыки спать с открытой пастью. Правда, в редкие моменты, когда в замке останавливались другие герды, Владыка спал спокойно и постель оставалась целой. Моран всё пыталась угадать, кто же так благотворно влияет на спокойствие Хозяина.
— Утррро, — хриплый голос вырвал Моран из прозаичных размышлений о том, можно ли пустить хлопковые простыни на бинты, ведь починить их всё равно не получиться.
—Доброе утро, Владыка! Надеюсь, вам хорошо спалось? — произнесла лано участливо и тут же нежно улыбнулась.
— Ссколько там вррремени? — буркнул Владыка и, с трудом подняв левую бровь, уставился на Моран.
Девушка тут же отозвалась:
— Неделю. Вы проспали ровно неделю, Владыка. Могу ли я что-то для вас сделать? Возможно, вы голодны?
— Ссам поохочщуссь.
Хозяин замка недовольно и совсем по-звериному фыркнул. Сейчас всклокоченный и нечёсаный, в любимых чёрных штанах из плотной ткани, он очень напоминал свою «волчью» форму. Моран поспешила подать ему белую рубашку с прилагающимся отдельно пышным жабо. Владыка недовольно поморщился, с содроганием оглядел мелкие пуговки, видимо представив, как будет застёгивать их когтями, и оставил рубашку не застёгнутой, наотрез отказавшись от кружевных оборок. Моран опять вздохнула. Одеть Владыку или во всяком случае заставить его материализовать на себе одежду, которую он обычно создавал из собственной кожи, чтобы не тратить время на переодевания, было делом не из лёгких.
Внезапно, дверь, украшенные виноградным узором листьев винограда, распахнулись и в залу вбежала Лоуэр.
— Папулечка! Ты проснулся! Доброе утро! Анна уже накрывает на стол. Давай вместе позавтракаем?
Владыка сонно моргнул, с силой провёл рукой по лицу и медленно кивнул:
— Доброе утро. Давай.
Моран досадливо прикусила собственную щёку и с поклоном удалилась. Принцесса вряд ли допустит её участие даже в качестве певицы. А ей так хотелось ещё побыть с Владыкой!
Весь завтрак Лоуэр весело щебетала, не сводя глаз с отца, а он в ответ улыбался ей краешками губ. Бабушка Фалгар на обед не спустилась, и никто не упрекал принцессу в чрезмерном красноречии. Красавица рассказала, что освоила новые сложные заклинания, выучила новые приёмы в медицине и улучшила свой контроль над эфиром. Услышав похвалу от родителя, она ещё больше расцвела и принялась говорить с удвоенной силой и скоростью. Принцесса была искренне рада возвращению отца и очень хотела расспросить его об обходе, но она знала, что отцу, хотя он ей и расскажет всё, что она попросит, это будет неприятно. Потому она продолжала говорить сама, почти не притрагиваясь к еде и не сводя внимательных глаз с отца, чутко улавливая малейшие перемены в его настроении. Что ни говори, а вести разговор принцесса умела.