– Шахмара, Шахмара, прости! Шахмара, приди ко мне!
Земля начинает кружиться, ногит подкашиваются, и я лечу, лечу долго и не могу приземлиться, потому что тело трясет.
- Зейнап, Зейнап, очнись, – это кто-то трясет меня. С трудом разлепляю глаза и вижу его... того, кого я когда-то предала.
– Шахмара, – шепчу одними губами и с благодарностью касаюсь губами теплого отвара из трав.
– Мы поговорим. Потом. А сейчас отдыхай. Ты устала больше, чем тебе сейчас кажется. Спи, а я приду к тебе чуть позже. Спи, Зейнап, сон в этой пещере целительный. Тебе много чего предстоит вспомнить. А я приду, приду, приду...
Последние слова убаюкивают, укачивают, мне уже совсем не страшно. Мне кажется, будто я вернулась в родной дом, в котором меня не было много-много лет. Мне легко и хорошо. Делаю еще пару глотков травяного отвара, прикрываюсь тонким пледом и закрываю глаза.
Словно по тоннелю лечу только не в светлое будущее, а чтобы попасть назад в прошлое. Понимаю и не понимаю, что это действие выпитого отвара. Скорость замедляется, и словно в кинопленке рассматриваю печальную историю деревни Йылан-кале, все глубже и глубже проникая сквозь пространство и время.
Кадр первый. Деревня. Пустынно и почти тишина. Неестественно и страшно видеть бледных людей, учитывая, что небе нещадно палит солнце. Какое-то семейство возвращается с поля. Бледный малыш лет шести разхныкался было просясь на ручки, но в ответ получил только затрещину от отца и недовольный взгляд матери. Покосившийся дом неприветливо встречает хозяев, противно скрипит дверь.
Резко темнеет, и я вижу, как то же семейство поспешно закрывает все двери. Деревню заполняет голос, гогот, хрип птиц – хищных, больших. Они рвутся во все двери, я вижу как поддается дверца курятника, и россыпь разбежавшихся по двору кур редеет на глазах. Жестокие вороны разделываются с ними на глазах у семейства, которое с ужасом смотрит из окон, но даже глава семьи не решается выйти и противостоять им.
Кадр второй. Мои глаза расширяются, так как в кадре я точно узнаю себя, другую – но себя. Деревня, вернее, ее старцы явно чем-то обеспокоены. Очевидно, они пытаются что-то объяснить односельчанам, на что получают неодобрительный гул. Некий мужчина, вероятно, мухтар – староста деревни, – пытается донести нечто важное до односельчан. Рядом с ним сижу я – юная и красивая, но мне тоже тревожно. Мухтар просит собравшихся проголосовать за один из возможных вариантов решения ситуации: угроза Черного ворона аннулируется, если правительница змей Шахмара покинет Йылан-кале навсегда либо мы должны всем миром пойти против хитрых хищников. Я знаю и понимаю язык змей, язык Шахмары. Мой лучший друг детства, а теперь уже и больше, чем друг, – это ее сын, тоже Шахмара. Я понимаю и язык Черного ворона и чувствую, что ему нельзя доверять. Пытаюсь достучаться до народа, что изгнание Шахмары – это временная передышка от Ворона, он вернется. Через год, десять лет, но вернется. А мы, люди, навсегда потеряем свою опору, мудрость и спокойствие в лице Шахмары. Даже в самых страшных ситуациях нельзя отрекаться ни от нее, ни от ее сына. Но народ не слушает и не слышит. Для них я – потенциальная невестка Шахмары, поэтому мое выступление здесь имеет корыстную основу. Я ищу глазами сына Шахмары, но его, как полузмея, не впустили на собрание. Мухтар растерянно смотрит то на меня, то на массы. Он не глупый старик, полагаю, понимает, что я права, но не может противостоять народной массе. И в этот момент я совершаю глупейшую ошибку в своей жизни: твердой походкой подхожу к трибуне и говорю отчаянно, но медленно, чтобы каждое мое слово врезалось в память каждого жителя этой деревни, чтобы каждый звук прожигал: