Лена заметила меня и, улыбнувшись, слегка уставшим голоском поприветствовала:
— Миша! Я так рада тебя видеть! — она вскочила с дивана.
— Я тоже, Леночка, — приобнимая знакомую, сказал я, — Как вообще твоё самочувствие? Давно я что-то не приезжал, — виновато ответил я.
— Да ничего страшного, чувствую себя как обычно: не плохо и не хорошо. Периодически всё болит, но доктор говорит, что пока всё нормально. Недавно переливание делали. Готовлюсь вот к пересадке костного мозга, — рассказала девушка.
— Это хорошо. Надеюсь, что скоро всё пройдёт, и мы с тобой и Максом поедем куда-нибудь отдыхать на моём драндулете.
Лена коротко и звонко рассмеялась. Я был очень рад слышать её смех. В последний раз, когда мы с ней виделись, она лежала без сознания под капельницей, и как мне казалось она вообще не подавала признаков жизни. Страшная картина. Не знаю, как Максим с этим справился. Мои рассуждения прервали: дорогой друг присел рядом с нами, а суетливые родители Лены что-то донесли на стол.
Все принялись обедать и обсуждать предстоящую Ленину операцию. Пересадка костного мозга — дорогое и тяжёлое испытание. А главное, очень опасное. После пересадки костного мозга иммунитет как бы обновляется, и любой мельчайший вирус может убить человека. Кроме того, лечение может оказаться неэффективным, так как шанс на успех равен всего 50–60 %. Я, конечно, всего не знаю, но так объяснял Максу врач Лены. Несмотря на всё перечисленное, девушка всё же решилась на эту процедуру, так как шанс всё-таки есть. Но вскоре мы закрыли эту сложную тему и принялись обсуждать дела житейские. Мы с Максом ели с таким наслаждением, что едва успевали дышать. Тётя Люда готовила с душой, отдавая частичку себя каждому пирожочку или супу. Здесь было так легко, ненавязчиво, тепло. Вдруг дядя Вова сказал:
— Ленусь! Не хотите прокатиться с Мишей и Максом на лодке? Погода сегодня тёплая, да и ты давно не выходила из дома. Свежий воздух — вот что прописал тебе врач!
Она растерянно, по-детски закрутила головой, переводя взгляд с меня на своего возлюбленного.
— Покатаю, покатаю, солнышко, — нежно ответил Макс.
Она улыбнулась и холодными губами поцеловала его в щёку.
— Ой, прости, — засмеялась Лена, вытирая след от помады на щетине Максима.
Я смотрел на Макса и видел в его глазах смутную тревогу. Сегодня он был не очень разговорчив и, видимо, о чём-то раздумывал. Думаю, мой друг переживал за предстоящую операцию Лены и старался об этом не думать, но выходило плохо. В этот момент меня посетила странная мысль. Мысль об истинных ценностях. Что нужно человеку, у которого есть любимый, семья и место, которое можно гордо назвать домом? Ответ в случае Лены довольно прост — здоровье. У меня оно было. Если бы я мог, то обязательно поделился бы им с Леной, но увы.
Работа убивала в нас добродушие. Она как лезвие ножа — вечно царапает твою душу о жестоких преступников, о погибших невинных людей, и после такого, разумеется, перестаёшь верить в существование чести, справедливости и любви в целом. Мир становится в твоём понимании ареной Колизея, где гибнут невинные, а кто-то хлопает и веселится, глядя на их мучения. Но меня всегда спасал Макс. Родителей в моей жизни нет и не было, поэтому я родился уже ожесточённым. Никогда не знав любви, я не мог овладеть этим искусством. Как там говорил Печорин? «Я был готов любить весь мир, но меня не поняли. И я выучился ненавидеть». Вот это про меня. Жил я у бабушки, мать видел изредка, а отцом всегда считал своего отчима, который, к моему большому сожалению, прожил недолго. О родном отце я никогда и не задумывался. Не скажу, что он меня волновал. Бабушка была доброй, ласковой женщиной, но все остальные были холодными, жестокими, поэтому с самого детства у меня сложилось чувство, что этот мир создан только для зависти и агрессии. Одной только бабушкиной любви мне не хватало, и, думаю, я сильно не дооценивал её. Деревня была не самой благополучной, если честно, так что агрессии в ней хватало с головой. И, как я говорил ранее, когда часто видишь несправедливость, то в будущем сделаешь всё, чтобы её предотвратить. Вот я и стал следователем. Но любви мира моя должность не прибавила. Но мне ли жаловаться? Я обрёл друга. Такого чистого и светлого, как Брюллов. Он заменил мне брата, а Ленины родители, отец и сёстры Макса — семью. Я часто думал, что глубоко несчастен, но только сейчас понял, что просто не замечал истинных ценностей.