— Но почему шушере? — все ещё недоумевала Кэтрин. — Все имеют право на мнение и культуру. Каждый народ должен стремиться к процветанию.
— Штирнер вам ответит, — продолжала Клэр. — «А почему, дорогая мисс Забини, голос полуграмотного грязного негра должен значить столько же, сколько голос профессора — знатока политики?»
— В таком случае он в чем-то прав… Если ты ничего не смыслишь в теме, то лезть спорить глупо, — отозвалась Кэт.
— Или, — продолжала Клэр, — почему какая-то девица-активистка смеет рассуждать о политике в присутствии историка или политолога-профессионала?
— Кайли прямо, — прыснул Эрик.
Альбус скривился от ярости при одной мысли об этой грязнокровке, которая имела наглость не помалкивать, а лезть, куда ее не просят. «Зато мне не все равно!» — повторяла она. «Хоть бы дрянь правда выпороли бы унизительно разок», — с отвращением подумал Ал.
— При такой позиции да. Это было бы глупостью, — вздохнула Кэт. — А откуда у Штирнера такое стремление к неравенству, интересно?
— Штирнер считает это высшей формой справедливости, — ответила Клэр. — Как и два его учителя.
— Прямо нацизм какой-то, — удивился Эрик.
— Вот! — подняла палец Клэр. — Мы подходим к самой сути. Нацизм и борьба с нацизмом — это для Штирнера омерзительные последствия двадцатого века. А в девятнадцатом веке неравенство было нормой. Лорд Солсбери мог спокойно с трибуны парламента сказать об индийцах: «А тараканов еще больше — что с того?» Сейчас так сказать нельзя. А Штирнер хочет, чтобы это снова стало не нацизмом, а нормой, усвоенной с молоком матери. В самом конце девятнадцатого века француз Гюстав Лебон спокойно писал о неравенстве рас и праве силы, не думая ни о каком нацизме. Штирнер хочет, чтобы снова было также, — ответила пояснила Клэр.
— Для этого надо отменить принцип равенства народов и рас и вернуть колониализм, — оживился Альбус, пригладив скошенную траву мыском ботинка.
— Да. Штирнер этого и хочет, — кивнула Клэр. — Если Франция сильнее Гвинеи и может ей поживиться, так отчего бы не поживиться?
— Если Франция хочет делить Китай, то почему бы и не разделить? — ввернул Эр.
— Да, — кивнула Клэр. — Если может, пусть делит. Или, если Китай достаточно силен, он вышвырнет французов ко всем чертям.
— Со стороны Китая это было бы понятно: страну защищал. Раз уж Франция нападает, — хмыкнула Кэтрин.
— Победитель получает все, — ответит вам Штирнер. — Сила и ум дают право более успешным господствовать над неуспешными. Вот логика Штирнера, — пояснила Клэр.
— Как в эпоху каких-то Опиумных войн… — протянула Кэт. Альбусу показалось, что у него немного кружится голова от чудесного запаха клевера.
— А если я родился в бедной семье, что тогда? — спросил Эрик.
— Штирнер тебе ответит: «Рви подмётки, спи по четыре — пять часов в сутки, грызи науки и иди в бой. Порви изнеженных и слабых без пощады. Или отступи и признай своё поражение».
— Но если я буду так жить, у меня не будет ни молодости, ни девушки… — замялся Эрик.
Кэт прыснула.
— Что же, таков твой удел. Ненависть к тем, к кого это есть — лучший стимул порвать их в клочья по Штирнеру, — добавила Клэр.
— Он словно намертво застрял в девятнадцатом веке. Вот все изменилось, а Штирнер нет.
— Да! Наконец! — улыбнулась Клэр. — Хоть кто-то его понял. Штирнер считает двадцатый век лишним и ненужным веком, который надо зачеркнуть и забыть навсегда.
— Штирнер считает, что жизнь неизменна? — вскинул брови Эрик.
— Я болтала с ним, когда мы бродили в горах Тироля, — вздохнула Клэр. — Он что-то сказал о евреях. Я ему ответила, что сейчас так нельзя шутить. «Почему?» — пожал плечами Штирнер. «Потому что был Холокост и истребление немцами шести миллионов евреев». «А, давно пора забыть и относится к этому как к походам фараона Рамзеса Второго», — фыркнул Штирнер.
— Любопытно, — задумчиво пробормотал Эр. — Штирнер считает, что это уже далекое прошлое?
«Но у людей ещё болит! — сказала я. — Эти разговоры о немецкой вашей вине…»
«Плевать, — пожал плечами Штирнер. — Надо забыть и жить как прежде. Как в 1880 году…»
«Но у маглов уже погибла классическая культура». — заметила я.
«Так надо вернуть!» — с жаром ответил мне Штирнер.
«Вы снова хотите вернуть мир неравенства людей, всевластиям белой расы, мир, упакованный во фраки с бабочками и классические платья?» — удивилась я.
«Да… да! Да!» — с жаром ответил мне «герр Освальд».
«Сейчас в мире распространяться американские ценности демократии и политкорректности», — снова улыбнулась я.
«Теперь вы понимаете за что я ненавижу эту страну и ее народ? — тихо сказал Штирнер. — Именно он больше всего мешает моей мечте».
«Это утопия», — вздохнула я.
«Утопия… Утопия… — Штирнер задумчиво сорвал и подарил мне цветок лаванды. — Уничтожьте завтра ООН и его международное право, уберите Америку в ее нынешнем качестве, и моя мечта почти автоматически станет реальностью!»
— Но это невозможно, — не выдержал Эрик.
— Я сказала Штирнеру примерно также, и он кивнул.
«Американцы начинают борьбу с терроризмом. Они вводят цензуру и усиливают пограничный контроль. Это бьет по их свободам и международному праву, не правда ли? Значит, это приближает мою мечту. Американцы ломают международные договоры по разоружению, значит, они рушат международное право, и приближают мою мечту. Англичане, вы, вышли из Европейского союза. Значит, вы против международных организаций. Вы восстанавливаете пограничный контроль с остальной Европой — значит, вы за мою мечту!»
— Отец! — Эрик обернулся шума куда-то в сторону.
— Где? — спросил механически Ал. Внизу тянулись заросли акации вперемешку с давно отцветшими кустами сирени. Переплетясь, они создавали удивительную «живую изгородь», за которой словно начинается что-то таинственное: то, до чего трудно добраться.
— Я-то старый лесовик, по шагам могу определить, — закивал головой Эрик. — Вон, сучья хрустят и иголки…
Скрип сухих игл и шишек становился в самом деле все отчётливее, пока наконец не стала видна поджарая фигура в темно-сером пиджаке. Мистер Теодор Нотт спокойно шёл по лесу с трубкой с руке.
— А кукушка уже не кукует… — заметила Клэр, отчего-то прищурившись на солнце.
— Улетела. Кукушки в июле улетают, — пояснил с улыбкой Эрик. — Отец часто гуляет по лесу один под вечер, Говорит, так ему думается лучше.
— Правильно, — улыбнулась Кэтрин. — Это помогает отдохнуть и собраться с мыслями.
Альбус улыбнулся. Он искренне симпатизировал отцу Эрика, который к нему всегда относился не как к мальчишке, а как к равному собеседнику и желанному гостю.
— А, молодёжь, — махнул им рукой мистер Нотт. — Хорошо, что не пошли на болота, там не долго и заблудиться без проводника!
— Вы куда-то ходили, мистер Нотт? — спросил Альбус. Сейчас отец друга казался чуть более худым и подтянутым, чем обычно, хотя за год складки на лбу стали отчетливее.
— Пока просто подмечал места для будущей охоты, — охотно ответил отец Эрика. — Охота еще только в сентябре, но подумать стоит уже сейчас. Эр, ты когда научишься охотиться с арбалетом? — полушутя спросил он сына.
— Век живи — век учись, — весело отозвался Эрик.
— Вот… — ответил отец. — Век учись, но пора бы и научиться. Возьмите, например, наше министерство: я сегодня получил письмо от моего старого друга мистера Малфоя, что Уизли все же назначат министром магии.
— Надеются, что Уизли будет жесткой? — скептически подняла брови Клэр.
— Само собой разумеется, — мистер Нотт показал гостям путь вниз по косогору и повел их за собой. — Но в условиях конфликта со Штирнером им нужно имя. Сильное имя. Подруга Гарри Поттера, сильная рука, которая сплотит страну… Ну и прочая лабуда… Да, — усмехнулся он. — Лабуда, которая угрожает изрубить в капусту…
— Почему угрожает? — растерялся Эрик. — Если начнется война, она должна организовать сопротивление.
Альбус шмыгнул носом. Пахло прелой травой, хвоей и яблоками. Синее вечернее небо казалось, рождая смутные воспоминания о сладком меде и клевере, которым его угощал Эрик. Сладость летнего вечера словно поселяла в груди надежду и смутную тревогу перед тем, что предстоит впереди.