Куликов развел руками, жестом бессилия:
— Как видите, составлено достаточно, чтобы выдвинуть обвинение в государственной измене. Пётр Алексеевич… — голос его дрогнул, — помочь вам хоть чем-то… ни я, ни Лев Юрьевич… не в состоянии. Что делать — ума не приложу. Вам грозит… каторга. В лучшем случае.
Последние слова он произнес почти шепотом, отводя взгляд. Гнетущая тишина снова наполнила комнату, давя тяжелее камня.
Я встал, стараясь не выдавать дрожи в коленях.
— Господа… прошу простить, но… мне необходимо остаться одному. Нужно всё… хорошенько обдумать. — Я сделал глубокий вдох. — Надеюсь, завтра на допросе… вы будете присутствовать? Так сказать… поддержать своим присутствием. Поверьте, оно мне… понадобится.
Гости поднялись мгновенно.
— Непременно, Пётр Алексеевич! — Лукьянов ответил излишне бодро, стараясь скрыть растерянность.
— И… да, господа, — я остановил их у двери, пытаясь вложить в слова хоть тень уверенности, — не принимайте… слишком близко к сердцу. Всё… всё будет хорошо. Я так думаю.
— Дай Бог… Дай Бог, — глухо, с бесконечной грустью проговорил Куликов. Он крепко, как на прощание, сжал мою руку. Его ладонь была холодной.
Глава 4
Холодное октябрьское утро. Я в повседневной форме при всех положенных для ношения наградах.
Мелкий чиновник провел меня к кабинету главы военно-судебного установления.
— Прошу вас, господин полковник, — он открыл дверь. В коридоре мальком заметил полковника Лукьянова. Видимо его не пустили в кабинет. Вошёл. Обстановка как в мини суде. Во главе судья, Велибин, за столом по центру. С боку секретарь наготове, с пером в руках, далее вдоль стены, двое в вицмундирах и Куликов. Напряжённый и сосредоточенный.
— Здравия желаю, ваше превосходительство! — Четко щелкнул каблуками, поклон — точный, по уставу. Затем — легкий кивок остальным: «Господа». Встал по стойке «смирно», взгляд — спокойный, чуть рассеянный — уперся прямо в Велибина. Тот, состроив маску ледяной непреклонности, явно пытался сломить морально. Но, встретив мою — нарочито спокойную и даже с легкой беспечностью — усмешку в глазах, начал медленно наливаться багровой краской. Вдруг, неожиданно, губы его дрогнули в подобии улыбки. Он откинулся на спинку кресла, пальцы сцепил на животе.
— Полковник, граф Иванов-Васильев… — голос его звучал масляно-сладко. — Прославленный командир. Спаситель цесаревича. Я верно перечислил ваши… заслуги? Судя по щедрости орденов на вашем мундире, государь император всемилостивейше отблагодарил вас.
— Все совершенно верно, ваше превосходительство, — ответил я ровно. — Государь милостиво оценил верную службу престолу и отечеству. Надеюсь, это не единственное, что вы желали мне сообщить? — Легкая, едва уловимая усмешка тронула мои губы, а взгляд остался прикован к его глазам.
В кабинете словно вымерли. Даже перо секретаря замерло над бумагой. Велибин, с видимым усилием проглотив ком ярости, продолжил, сбросив сладковатые нотки:
— Нет, полковник. Хочу спросить: ты скупал огнестрельное оружие? Не отрицай — этим лишь усугубишь вину. Зачем?
Я выдержал паузу, давая возможность каждому слову быть услышанным.
— Во-первых, — начал я мерно, — Да. Я скупал оружие. Подтверждаю. — Пауза. — Во-вторых… — голос мой стал холодным, как лёд, — прошу вас не тыкать. Не припоминаю, чтобы мы с вами пили на брудершафт… или делили одну жрицу любви. — Пауза длиннее, тяжелее. — В-третьих… — я сделал шаг вперед, и мой взгляд впился в него, жесткий, не отводящийся, — обращайтесь ко мне, ваше сиятельство. И никак иначе. Лишь после того, как государь император именным высочайшим указом лишит меня титула и достоинства, — каждое слово отчеканивалось, — вам будет позволено обращаться на «ты». Я изложил достаточно доступно, ваше превосходительство?
Я стоял, не мигая, упираясь взглядом в Велибина. В том взгляде читалось все: спокойное равнодушие, презрение — крошечное, но острое, как игла. В кабинете воцарилась не просто тишина — мертвая тишина. Казалось, даже воздух перестал двигаться. Велибин замер, его лицо было пунцовым, а в глазах бушевала бешеная ярость, смешанная с шоком.