— Петр Алексеевич, — тихо начал Александр, искренне пытаясь сгладить неловкость, — прошу, не держи обиды на отца. Всё вышло… стихийно. Эта дурацкая нота, спесивый посол, его неслыханная наглость… Государь вспылил. Уверяю тебя, он сожалеет о случившемся.
— Всё прекрасно понимаю, Ваше Императорское Высочество, — ответил я сухо, глядя прямо перед собой.
— Всё-таки обиделся, Петр Алексеевич, — с искренней досадой вздохнул наследник.
Я остановился, повернулся к нему. В голосе моем звучала ледяная вежливость, за которой скрывалась горечь:
— На Монархов, Ваше Высочество, подданные не обижаются. Они… давят свою душу. И порой прикладываются к бутылке, дабы было не столь досадно. Честь имею.
Я отчеканил последние слова, сделал безупречно вежливый, но отстраненный поклон и резко развернулся, направляясь к выходу, где меня уже ждал Мурат.
Александр замер, провожая взглядом удаляющуюся фигуру графа и снующего рядом мальчишку горца. В душе клокотал неприятный, липкий осадок. Разговор не удался.
«И как метко он поддел отца… — думал цесаревич, раздраженно сжимая пальцы. — Так деликатно и так унизительно. И ведь по делу. Государю и самому, знать, не по себе от содеянного. Вместо благодарности и наград за все труды — Петр ввязан в смертельную дуэль по воле дипломатической неловкости. И ради чего?» Мысль о том, чтобы проучить зарвавшихся англичан силой графа, теперь казалась Александру не остроумной затеей, а грязноватой авантюрой.
12202/200000
Глава 19
Граф Дмитрий Борисович мгновенно уловил моё мрачное настроение, едва мы переступили порог его особняка. Контраст был разительным: Мурат, сияющий от счастья, взахлёб рассказывал всем домашним о дворце, о доброте царя и обеде с царём. Граф мягко прервал его восторги:
— Мурат, друг мой, ступай, поделись впечатлениями с мамой и Катериной. А ты, Пётр, — кивнул он в сторону кабинета, — пройдём.
В тишине кабинета, пропахшего кожей книг и табаком, он указал на глубокое кресло. Я рухнул в него, чувствуя, как накопившееся напряжение ищет выход.
— Пётр, — спросил Дмитрий Борисович, наливая два коньяка, — что случилось? Ты выглядишь, будто с похорон пришёл, а не с высочайшей аудиенции.
Я взял бокал, сделал долгий глоток, и слова полились сами — горечью, досадой, подавленным гневом на нелепость ситуации, на императорское решение, на наглость англичан. Я выплеснул всё, не сдерживаясь. Граф слушал молча, не перебивая, лишь пальцы его нервно вцепились в подлокотники.
Когда я замолчал, тяжелая тишина повисла в комнате. Дмитрий Борисович долго смотрел в темнеющий коньяк в своем бокале, потом поднял на меня усталые, мудрые глаза.
— Что я могу тебе сказать, Пётр? — голос его звучал с непривычной горечью. — Увы, такова цена. Цена твоей близости к трону, твоей нужности, твоей… незаменимости. Решать тебе, как поступить. Но отказ от дуэли — он резко отрезал, — немыслим. Это конец всему. Твоему имени, твоему делу. — Он помолчал. — Есть путь… отдалиться. Максимально. Ты с Катериной — люди состоятельные. Можете зажить тихо, для себя, в своём имении. Возможно, это выход… — Он усмехнулся без веселья. — Но поверь старому другу, в России не так много людей подобного склада. Тебя не оставят в покое. Покой — роскошь, не для таких, как ты. — Граф встал, подошел к окну. — Впрочем, можно попытаться… стать как все. Тихо тянуть лямку, изображая бурную деятельность. Плыть по течению. Но, Пётр, — он обернулся, и взгляд его был острым, — зная твою натуру, твой ум, твою ярость к делу… тебя быстро раскусят. И начнут погонять. Жестко. Без пощады и снисхождения. Остается… — он тяжело вздохнул, — только одно. Идти дальше избранным путем. Делать дело так, как велит тебе совесть и разум. И платить цену, за каждый свой шаг. — Дмитрий Борисович отставил бокал, его взгляд стал проницательным, почти отеческим:
— Николай Павлович — далеко не худший из правителей, Петр. Он прекрасно осознал, что совершил оплошность по отношению к тебе. Не сомневайся. Именно поэтому Александр и пытался смягчить удар… — Граф обвел кабинет медленным взглядом, словно ища нужные слова. — Дай остыть гневу. Отбрось всё лишнее. Сосредоточься на главном. — Он сделал паузу, глядя мне прямо в глаза. — Когда дуэль?
Я отвел взгляд к темнеющему окну. В горле стоял ком.
— Послезавтра, — выдохнул я, и это слово повисло в тишине тяжёлым камнем.
Странно: после того, как я выплеснул всю ярость, всю горечь — осталась лишь пустота. И в этой пустоте, как прояснившееся небо после грозы, пришло холодное, четкое понимание. Злость и досада, ещё минуту назад клокотавшие в груди, тихо растаяли, уступив место ледяной решимости и почти… облегчению. Путь был выбран. Обратной дороги не было.
Внезапно я резко поднял голову, глаза загорелись холодным огнем. Мысль, как искра, пронзила сознание.
— Дмитрий Борисович, — произнес я медленно, вылавливая стремительную идею, — а что если завтра… министр иностранных дел граф Нессельроде… публично, с привлечением прессы и дипломатического корпуса… объявит английскому послу, что Его Величество и я… в духе христианского милосердия и дабы избежать ненужного кровопролития… даем им последнюю возможность? Отозвать вызов без малейшего урона своей репутации и благополучно отбыть на родину.
Граф Васильев замер, его острый ум мгновенно начал просчитывать ходы. Он поднял палец:
— Развивай, Пётр. Развивай мысль. Каков будет их отклик?
— Что подумают эти спесивые островитяне? — я усмехнулся. — Первое: испугался! Трусит русский медведь! Второе: это придаст им крылья наглости и укрепит в желании драться. Они воспримут жест милосердия как слабость.
Дмитрий Борисович вскочил с кресла, его взгляд, горящий пониманием, устремился куда-то вдаль, будто он видел разворачивающуюся партию на невидимой шахматной доске.
— И тогда… — продолжил он с нарастающим восхищением, — они окончательно становятся зачинщиками! Стороной, которая сама требовала крови, настаивала на поединке, отвергнув великодушное предложение! А мы… — его голос стал театрально-скорбным, — лишь с глубочайшей неохотой, уступая натиску их бесчестного упорства и дабы не уподобиться им в жестокости… соглашаемся на дуэль! Мы — благородные жертвы обстоятельств, спровоцированных англичанами во главе с их наглым послом! — Он резко обернулся ко мне, ткнув пальцем в воздух: — И обязательно при народно! С иностранными корреспондентами! Пусть весь свет знает их подлинное лицо!
Граф Васильев расхохотался, но в смехе звучало искреннее изумление.
— Боже мой, Пётр! Да ты… стратег от Бога! Такую шахматную комбинацию выдумать! — Он схватил меня за плечи, глаза сверкали. — Завтра же — на аудиенцию к Государю! Нет, чёрт возьми, я сам поеду с тобой! Этому плану — быть!
С трудом пережив ночь, едва забрезжил рассвет, мы с Дмитрием Борисовичем уже мчались в Зимний дворец. Нетерпение гнало колеса кареты. В приемной императорского кабинета адъютант, завидев нас, хотел было напомнить о протоколе, но, встретив наши решительные взгляды, императорский перстень на моём пальце, лишь коротко кивнул и скрылся за тяжелой дверью. Он вернулся почти мгновенно.
— Прошу вас, господа. Его Величество ожидает.
Удача: вторник — день доклада Бенкендорфа. Граф и цесаревич Александр Николаевич уже стояли на привычных местах у карты империи.
— Здравствуйте, господа, — Николай Павлович отложил перо, его взгляд выражал неподдельную тревогу. — Что случилось? Вы здесь с первыми лучами…
— Доброго утра, Ваше Величество, — с поклоном начал Дмитрий Борисович. — Вчера Петра Алексеевича осенила поистине блестящая мысль. Он удостоил меня её изложением, и я, не кривя душой, нахожу её гениальной по простоте и исключительно своевременной.
Граф Васильев взял слово. Кратко, ясно, с присущей ему дипломатической отточенностью, он изложил весь ход комбинации. Император слушал, не проронив ни звука. Сперва его брови удивленно поползли вверх, потом в уголках губ заплясали искорки, и наконец, по лицу Николая Павловича разлилось редкое, почти мальчишеское ликование. Когда Дмитрий Борисович замолчал, император перевел острый, сверлящий взгляд с него на меня: