— За бдительность, — перебил я, подчеркивая слова, — награждаю тебя премией. Десять рублей ассигнациями. — Я достал из бумажника десяти рублёвую купюру и положил ее на стол перед ним со звучным шлепком ладони.
Антон «расцвел» на глазах. Страх как рукой сняло. Он осторожно, почти благоговейно, протянул дрожащие пальцы, поддел ассигнацию, словно она могла испариться, и крепко зажал ее в кулаке.
— Благодарствую, ваше благородие! Крайне признателен! — Он готов был кланяться в пояс.
— Ну вот и замечательно. — Я присел на лавку напротив него, создавая видимость доверительности. — Теперь о главном. Ты слышал — мы выполняем секретную операцию, связанную с охраной самого высокого уровня. Нам нужно незаметно попасть в Зимний дворец и пересидеть там до утра. Чтобы ни одна живая душа не обнаружила нашего присутствия. Ты — человек здешний, знаешь все ходы и выходы, дворы и подворотни. Сможешь помочь? Уверен, твоя бдительность и находчивость нам пригодятся.
Антон, все еще сжимая в кулаке теплую бумажку десяти рублей, задумался. В глазах его смешались остатки страха, гордость от признания, жадность и пробудившееся любопытство. Премия уже лежала в кармане, но «ваше благородие» говорило о чем-то гораздо большем, и Антон чувствовал свою внезапную значимость, задумался.
— Можно, ваше благородие, а скольких прикажете провезти? — спросил Антон, почтительно склонив голову.
— Трое. И вещи, — уточнил я кратко.
— Провезти-то смогу. Пересидеть можно будет в кладовой, что при кухне. Просторная она, да и кладовок таких там — тьма. Ну а с кухни ход и во дворец открыт.
— Помещения запираются на ключ?
— Энто не ведаю, ваше благородие. Днем-то вряд ли, а вот к ночи… не скажу. Может и запирают.
Он помолчал вспоминая.
— Во-о… Там же, с кухни, вход есть на чёрную лестницу. До самого верху тянется. Я в первом этажу бывал, но люди сказывали — до кровли.
— Ладно, Антон. — Я пристально посмотрел на него. — Излагай, как будешь нас во дворец доставлять.
Антон оживился, начал излагать свой план, простой и бесхитростный: спрятать нас троих в середину воза, под дрова; на хозяйственном дворе, пока будет разгружать, незаметно сойти под навес сарая, а оттуда — прямиком в помещение с тремя печами.
— Ваше благородие, к чему мудрить? — Он развел руками. — Истопники по черным ходам шныряют по всему дворцу, печи да камины топят. Я с перепугу и забыл! У них и притулиться можно. Объясните им, дескать, так и так. Их там трое обретается.
— Нет, Антон. — Я покачал головой. — Лучше в кладовку. Мало ли кто из них сболтнет лишнего — и конец всей секретности.
— Тоже верно, — согласился он. — Значит, в кладовку. А вот у истопников… — Он хитро прищурился. — У них дверь на ту лестницу имеется. Ходят они и ночью — догляд, то дров подбросить. Верное дело, через их проход пробраться можно и наверняка ключи у них имеются.
— Вот и славно, Антон. — Я кивнул, довольный его сообразительностью. — Если операция пройдет в тайне и удачно, — подчеркнул я, — будет тебе премию сверх уговора.
— Так не сумневайтесь, ваше благородие! — Антон расплылся в радостной улыбке. — Всё исполню, как уговорились. Уж я то расстараюсь!
— Вот и договорились. Ты когда собираешься дрова везти?
— Так после полудня, ваше благородие.
— В полдень будем у тебя.
Операция в целом прошла успешно, хотя и не без накладок — сроки подготовки были сжатыми. Первое серьезное препятствие возникло у истопников. Старший действительно имел ключи от всех дверей черной лестницы. Крепкие мужики попытались оказать сопротивление. Самый молодой, схватив тяжелый колун, бросился на меня. Поскольку мы ожидали подобного, я опередил его, отправив в нокаут точным, но не смертельным ударом. Двоих других обезвредили мои бойцы. Я попытался провести с ними беседу, но озлобленные истопники не поверили ни слову. Пришлось форсировать события и двигаться к императору раньше плана — в половине четвертого.
Переодевшись в форму фельдъегерей, мы стремительным шагом поднялись на третий этаж и направились к царской спальне. У золоченых дверей, словно изваяния, замерли два гвардейца. Их взгляды, холодные и оценивающие, скользнули по мне. Не медля, я достал из сумки пакет с сургучной печатью, ткнул перстнем в воздух перед самым носом караульного — и без стука распахнул дверь.
В спальне предстала картина, далекая от тревожных ожиданий: за изящным чайным столиком восседали сам император, граф Бенкендорф и… Александр. Они о чем-то оживленно беседовали, словно в гостиной.
Проклиная про себя всех присутствующих, я щелкнул каблуками, вытянулся в струнку и гаркнул:
— Здравия желаю, Ваше Императорское Величество! Операция проведена успешно. Потерь и пострадавших нет!
Император поднял глаза, и на его губах появилась легкая усмешка.
— Доброе утро, граф. Ну что ж… Значит, правду говорят: знают трое — знает и свинья? — Он рассмеялся, оглядывая присутствующих.
Я на мгновение опешил, не сразу поняв, к чему эта простонародная присказка.
— В каждой шутке, Ваше Величество, — парировал я, — лишь доля шутки. Остальное — сущая правда.
Император рассмеялся уже громче, оценив мой ответ.
— Граф, вы не перестаете меня удивлять! — воскликнул он. — После ваших визитов хоть записывай изречения. Но довольно веселья. Вы меня убедили, господа. Приступайте к подготовке отряда. Деньги будут выделены. Александр Христофорович, — повернулся он к Бенкендорфу, — разберитесь, как графу удалось проникнуть во дворец. Сделайте соответствующие выводы.
— Ваше Величество, — обратился я, ловя момент, — осмелюсь просить отметить верность долгу смены дворцовых истопников и возчика дров. Истопники, не дрогнув, с топорами в руках напали на нас, пытаясь пресечь наше проникновение. Честно исполняли свой долг, как его понимали.
Император приподнял брови, явно удивленный.
— Вот уж не ожидал от истопников такой прыти! Ну что ж, если так… Александр Христофорович, премируйте их за рвение в службе.
— Слушаюсь, Ваше Величество, — сухо отозвался Бенкендорф, бросая на меня взгляд, полный не столько одобрения, сколько будущих вопросов.
Глава 33
База пластунского батальона. Пластуновка.
— Андрей, ты надорвёшься. Слишком много на себя взвалил. — Сказал Костя после очередного поединка. — Я понимаю тебя, но ты слишком торопишься и пытаешься охватить всё сразу.
— Да нет. С физподготовкой у меня порядок, рукопашный бой и фехтование потихоньку двигаются, а вот со стрельбой промашка. И как у тебя получается, Костя, так стрелять? — сказал Андрейка присаживаясь на лавку.
За месяц своей службы в батальоне Андрейка незаметно сблизился с Константином. Оба вольнопёры, они старательно вникали в особенности службы, каждый раз получая нагоняи от сотника Сухина, дядьки Трофима. Каждый из них на выходе в учебный рейд командовал полусотней. Бойцы сразу приняли Андрейку, своего, Романовского. Многие знали с детства, принимали его командование спокойно, как должное. Уважая его за то, что отучился в кадетском корпусе и выбился в офицеры.
— Не переживай, всё у тебя получится, да и стреляешь ты неплохо. Андрей, а тебе не, кажется, что вы слишком превозносите командира? Боготворите его. — спросил Костя. — Да он отменный командир, наверное, талантливый стратег, но у меня такое чувство, что это уж слишком.
— Слишком превозносим, говоришь. — потянул задумчиво Андрейка. — А ты глянь кругом себя, Костя. Я ведь помню, когда он впервой сюда прибыл. Сгоревшие развалины, Смирновкие выселки. А сейчас, база, Пластуновка, всё, что на нас одето, оружие снаряжение. Спокойная жизнь, народ жирует, не нарадуется, горцы мирной жизнью живут, Базар, да и много другого. И всё это он, всё на его воле и приказе стоит. Понимаешь меня Костя? Не даром когда-то сказал Егор Лукич: Пока жив командир, жива и сотня, не будет его, все развалиться, одно название останется. Я ещё мальцом был, но всегда помню об этом. Потому и такое уважение командиру от казаков. Про пластунов и говорить не буду. Каждый при необходимости свою жизнь за него положит, а ты говоришь боготворите. Ты из графьёв и не видел, как мы тут до него жили. За околицу, толпой, все оружные ходили. На работу, да хоть куда, с оглядкой и остраской. Всё он, командир, навёл шороха. Горцы теперь сторжко ходят, о набегах думать забыли. Ну и как нам после всего этого к командиру относиться. Не в обиду тебе будет сказано, Костя. Только для меня, сейчас, командир, первейший человек, да не только для меня.