Шайтан
Никита Сергеевич появился в одном из южных дворов перед новым пятьдесят третьим годом. Около ворот остановилась старая лошадёнка в телеге, которой находился его скудный скарб. Жители двора радушно приняли по-военному подтянутого со строгим выражением лица нового соседа. Справили новоселье «на скорую руку». Для более близкого знакомства выпили по рюмашке, закусив запасами солений, заготовленных на зиму и собранной вскладчину. Разузнали, что приехал он из Северодвинска, ближе к теплу и солнцу. Приехал он в этот город не от хорошей жизни, а по состоянию здоровья. Воевал, но по ранению в ногу, которую еле спасли, был списан из армии, теперь вот хромает. Устроился на завод счетоводом. Не женат, но уже есть невеста.
Летом, жители двора так же вскладчину, с южным хлебосольством в комнатушке, не имеющей семьи украинки Валентины, сыграли ему свадьбу с приятной по манерам, симпатичной тихой и немногословной Нюрой. Были и подарки для новобрачных. Тётя Ида, подарила невесте чудесную блузку. Она после похорон своего мужа инженера, шила модельные платья, блузки, юбки имела свою клиентуру, которая обязательно должна была, в случае чего, назваться её родственниками. А с родственников, как известно, плату за пошив брать не прилично.
Отец многодетного семейства, татарин Рустам, плотник по профессии, делал на продажу табуретки, сбивал ящики для почтовых посылок, выполнял несложный ремонт мебели на дому, когда просили жильцы из соседних дворов. Он тоже подрабатывал тихо, не привлекая к себе особого внимания властей и бдительных органов, которые и так знали, кто, чем занимается в их маленьком, войной покорёженном городке, но «не делали никаких выводов». Иногда служащие этих самых органов тоже обращались и к Иде, и к Рустаму, понимая, что людям долго придётся убирать шрамы оставленные войной и не только на улицах города, но и в своих сердцах, душах. Всем жилось тяжело. Но люди жили дружно. Вот и Рустам подарил новобрачным пару новеньких табуреток. Никто не пришёл с пустыми руками, свадьба нового жильца двора выдалась на славу.
За столом, после принесённой гречанкой Полиной нагнанной ею домашней самогонки, фронтовики, как обычно вспоминали тяжёлое военное время, а кое-кто плен и проведённые в штрафбате и в лагере будни. Кто-то по привычке поднял рюмку «За Сталина», а кто-то, чертыхнувшись, пожелал ему гореть в аду. Но к концу застолья, решив, что о мёртвых, тем более таких, надо говорить тише, а лучше вообще ничего не говорить, с песнями разошлись по своим квартиркам.
Но не прошло и недели, после свадебного застолья, как к Рустаму пожаловал участковый. Фронтовик с орденскими планками на милицейской синей гимнастёрке, дородный дядечка, с пышными усами. Сняв фуражку, вытерев пот с лица и опустошив кружку хлебного кислого кваса, предложенного хозяйкой, он гневно обратился к своему старому товарищу.
– Ты, что такое творишь, соломенная твоя башка? Мало тебе лагеря, ещё один срок себе накрутить хочешь? В какой ад ты Сталина отослал?
– Куда? Какой ад? Когда? – растерялся Рустам, путая татарские слова с русскими, – пьяный был, ничего не помню.
– Скажи спасибо, что усатый сам убрался, куда ему полагается, но дело его ещё живёт! Ты понимаешь меня? Хорошо, что мой товарищ смог вовремя перехватить письмо. Сейчас такое везде творится, все ждут и боятся перемен. Никто не знает, куда ветер подует, да чья дудка заиграет. Прикуси язык, больше так не повезёт.
– А кто написал? Кто этот шайтан? Все свои были.
– Вот чего не знаю, того не знаю. А знал бы, не сказал.
Казалось, ничего не изменилось в жизни соседей. Также все работали на страну, подрабатывали на себя. Все хотели хоть как-то улучшить своё, а главное детей, послевоенное существование, поэтому, без лишней огласки, каждый продолжал подрабатывать, как мог. Весёлая, добродушная украинка Валентина, проводница поездов дальнего следования, возила «зайцев», а по прибытии из поездок сдавала койки на ночь нуждающимся в ночлеге немногочисленным командировочным в свободных вагонах поездов.
Славкина мама, вышедшая на пенсию, тоже подрабатывала, как могла. Кому погладить. Кому, постирать или посидеть с ребёнком, кому сходить на рынок. Да ещё она раз в неделю ходила убираться в доме знаменитого городского композитора, у которого стоял рояль, который требовалось тщательно натирать. Дом композитора был большим, поэтому иногда матери помогал школьник Славка, зарабатывая на этом мелочь на мороженое.
Жители двора всё также собирались на праздники или просто так, чтобы отойти душой в единственный на неделе выходной день и попеть песни под гитару. Только Рустам стал молчаливее и увёртывался от рукопожатий с новым соседом. Теперь Рустам каждый раз, после получения зарплаты на заводе, возвращаясь, домой в крепком подпитии и, делая крутые виражи по двору, обязательно останавливался около двери Сергеича, как запросто стали называть жильцы нового соседа. Иногда он ломал низкий заборчик, ограждающий крошечную территорию соседа, от общей дворовой площади и что-то угрожающе кричал ему на татарском языке. Из всей грозной речи Рустама, всем было понятно только одно слово, шайтан. Сергеич осторожно выглядывал в окно и через щель в занавесках наблюдал за пьяным татарином, но мер никаких не предпринимал.